Благословляю ежедневный труд… (I bless the daily labour) by Marina Tsvetaeva

I bless the daily labour of my hands,
I bless the sleep that nightly is my own.
The mercy of the Lord, the Lord’s commands,
The law of blessings and the law of stone.

My dusty purple, with its ragged seams…
My dusty staff, where all light’s rays are shed.
And also, Lord, I bless the peace
In others’ houses – others’ ovens’ bread.

by Марина Ивановна Цветаева
(Marina Ivanovna Tsvetaeva)
(21 May 1918)
from Bon-Voyages (1921-22)
translated by David McDuff

The poem recited in Russian by Anna Smirnova

Благословляю ежедневный труд

Благословляю ежедневный труд,
Благословляю еженощный сон.
Господню милость и Господень суд,
Благой закон – и каменный закон.

И пыльный пурпур свой, где столько дыр,
И пыльный посох свой, где все лучи…
– Ещё, Господь, благословляю мир
В чужом дому – и хлеб в чужой печи.

Измена (Infidelity) by Olga Berggolts

Not waking, in my dreams, my dreams,
I saw you – you were alive.
You had endured all and come to me,
crossing the last frontier.

You were earth already, ashes, you
were my glory, my punishment.
But, in spite of life,
of death,
you rose from your thousand
graves.

You passed through war hell, concentration camp,
through furnace, drunk with the flames,
through your own death you entered Leningrad,
came out of love for me.

You found my house, but I live now
not in our house, in another;
and a new husband shares my waking hours…
O how could you not have known?!

Like the master of the house, proudly you crossed
the threshold, stood there lovingly.
And I murmured: ‘God will rise again’,
and made the sign of the cross
over you – the unbeliever’s cross, the cross
of despair, as black as pitch,
the cross that was made over each house
that winter, that winter in which

you died.
O my friend, forgive me
as I sigh. How long have I not known
where waking ends and the dream begins…

by Ольга Фёдоровна Берггольц (Olga Fyodorovna Berggolts)
a.k.a. Olga Fyodorovna Bergholz
(1946)
translated by Daniel Weissbort

Recited by Veronika Nesterov with some additional music

Измена

Не наяву, но во сне, во сне
я увидала тебя: ты жив.
Ты вынес все и пришел ко мне,
пересек последние рубежи.

Ты был землею уже, золой,
славой и казнью моею был.
Но, смерти назло
и жизни назло,
ты встал из тысяч
своих могил.

Ты шел сквозь битвы, Майданек, ад,
сквозь печи, пьяные от огня,
сквозь смерть свою ты шел в Ленинград,
дошел, потому что любил меня.

Ты дом нашел мой, а я живу
не в нашем доме теперь, в другом,
и новый муж у меня — наяву…
О, как ты не догадался о нем?!

Хозяином переступил порог,
гордым и радостным встал, любя.
А я бормочу: «Да воскреснет бог»,
а я закрещиваю тебя
крестом неверующих, крестом
отчаянья, где не видать ни зги,
которым закрещен был каждый дом
в ту зиму, в ту зиму, как ты погиб…

О друг,— прости мне невольный стон:
давно не знаю, где явь, где сон …

А вы могли бы? (What about You?) by Vladimir Mayakovsky

I splintered the landscape of midday

by splashing colours from a tumbler.

I charted on a tray of aspic

the slanting cheekbones of Atlantis.

Upon the scales of an iron turbot,

I found ladies’ lips, aloof.

And you, could you have played a nocturne

using a drainpipe for a flute?

.

by Владимир Владимирович Маяковский
Vladimir Vladimirovich Mayakovsky
(1913)
translation by Maria Enzensberger

Mayakovsky’s poem recited by Veniamin Borisovich Smekhov

Beneath is the original Russian version of the poem in Cyrillic.

А вы могли бы?

Я сразу смазал карту будня,
плеснувши краску из стакана;
я показал на блюде студня
косые скулы океана.
На чешуе жестяной рыбы
прочел я зовы новых губ.
А вы
ноктюрн сыграть
могли бы
на флейте водосточных труб?

Бог (God) by Boris Slutsky

We all walked in god’s shadow
we were there at his very side.
He lived in no far-off heaven
and appeared in the flesh sometimes.
On the top of the Mausoleum.
More clever and evil he was
than the god he’d deposed
named Jehovah, whom he had dashed
down, murdered, turned into ash;
though later he raised him up
and gave him some corner table.
We all walked in god’s shadow
we were there at his very side.
I was walking down Arbat once, when
god was out in his five cars, and
bent double with fear, his guards
in their miserable mousey coats
were trembling there at his side.
Too late or too early: it was
turning grey. Into morning light.
His gaze was cruel and wise.
All-seeing the glance of his eyes.
We all walked in god’s shadow.
We were almost there at his side.

.

by Борис Абрамович Слуцкий
(Boris Abramovich Slutsky)
(19??)
translated by Elaine Feinstein

The first stanza is recited from 1.11 onwards by Alla Demidova.

.

Additional information: The poem is about the image of Lenin and mentions his mausoleum which still entombed him to this day just outside the walls of the Kremlin in Moscow.

The Arbat is is a pedestrian street about one kilometer long in the historical centre of Moscow, Russia since at least the 15th century, which makes it one of the oldest surviving streets of the Russian capital. It forms the heart of the Arbat District of Moscow.

.

Beneath is the original Russian version of the poem in Cyrillic.

Бог

Мы все ходили под богом.
У бога под самым боком.
Он жил не в небесной дали,
Его иногда видали
Живого. На Мавзолее.
Он был умнее и злее
Того — иного, другого,
По имени Иегова…
Мы все ходили под богом.
У бога под самым боком.
Однажды я шел Арбатом,
Бог ехал в пяти машинах.
От страха почти горбата
В своих пальтишках мышиных
Рядом дрожала охрана.
Было поздно и рано.
Серело. Брезжило утро.
Он глянул жестоко, — мудро
Своим всевидящим оком,
Всепроницающим взглядом.

Мы все ходили под богом.
С богом почти что рядом.
И срам, и ужас
От ужаса, а не от страха,
от срама, а не от стыда
насквозь взмокала вдруг рубаха,
шло пятнами лицо тогда.
А страх и стыд привычны оба.
Они вошли и в кровь, и в плоть.
Их даже
дня
умеет
злоба
преодолеть и побороть.
И жизнь являет, поднатужась,
бесстрашным нам,
бесстыдным нам
не страх какой-нибудь, а ужас,
не стыд какой-нибудь, а срам.

Хозяин (The Master) by Boris Slutsky

My master – he disliked me from the start.
He never knew me, never saw or heard me,
but all the same he feared me like the plague
and hated me with all his dreary heart.
When I bowed my head before him,
it seemed to him I hid a smile.
When he made me cry, he thought
my tears were crocodile.
And all my life I worked my heart out for him,
each night I lay down late, and got up early.
I loved him and was wounded for his sake.
But nothing I could do would ever take.
I took his portrait everywhere I went,
I hung it up in every hut and tent,
I looked and looked, and kept on looking,
and slowly, as the years went past,
his hatred hurt me less and less.
And nowadays it hardly seems to matter:
the age-old truth is men like me
are always hated by their master.

.

by Борис Абрамович Слуцкий
(Boris Abramovich Slutsky)
(1954)
translated by Margo Shohl Rosen

Slutsky’s poem recited by the actor Veniamin Smekhov

Beneath is the original Russian language version of the poem in Cyrillic.

Хозяин

А мой хозяин не любил меня —
Не знал меня, не слышал и не видел,
А всё-таки боялся, как огня,
И сумрачно, угрюмо ненавидел.

Когда меня он плакать заставлял,
Ему казалось: я притворно плачу.
Когда пред ним я голову склонял,
Ему казалось: я усмешку прячу.

А я всю жизнь работал на него,
Ложился поздно, поднимался рано,
Любил его. И за него был ранен.
Но мне не помогало ничего.

А я возил с собой его портрет.
В землянке вешал и в палатке вешал —
Смотрел, смотрел, не уставал смотреть.
И с каждым годом мне всё реже, реже

Обидною казалась нелюбовь.
И ныне настроенья мне не губит
Тот явный факт, что испокон веков
Таких, как я, хозяева не любят.