Импровизация (Improvisation) by Boris Pasternak

I was feeding the flock of keys out of my hand
To a beating of wings. I was standing on tiptoe,
My hands reaching out to the splashing and screaming
My sleeve was rolled up and night brushed my elbow.

And it was pitch dark. And there was a pond
And waves. And the love-birds and suchlike, it seemed,
Would surely be pecked to death long before those
Whose black, strident, savage beaks screamed.

And there was a pond. And it was pitch dark
Except where the lilies like torches were flickering.
A wave was gnawing the planks of the dinghy.
And birds at my elbow were snapping and bickering.

Night rattled like phlegm in the throats of the ponds.
The fledgling had yet to be fed, it seemed,
And the females would peck it to death long before
The roulades would cease in the gullet that screamed.

by Бори́с Леони́дович Пастерна́к
(Boris Leonidovich Pasternak)
(1916)
from Поверх барьеров
(Over The Barriers)
translated by Jon Stallworthy and Peter France

A reading of the poem in Russian.

Beneath is the original, Russian Cyrillic, version of the poem.

Импровизация  
 
Я клавишей стаю кормил с руки
Под хлопанье крыльев, плеск и клекот.
Я вытянул руки, я встал на носки,
Рукав завернулся, ночь терлась о локоть.

И было темно. И это был пруд
И волны.- И птиц из породы люблю вас,
Казалось, скорей умертвят, чем умрут
Крикливые, черные, крепкие клювы.

И это был пруд. И было темно.
Пылали кубышки с полуночным дегтем.
И было волною обглодано дно
У лодки. И грызлися птицы у локтя.

И ночь полоскалась в гортанях запруд,
Казалось, покамест птенец не накормлен,
И самки скорей умертвят, чем умрут
Рулады в крикливом, искривленном горле.  

Урал впервые (The Urals For The First Time) by Boris Pasternak

Without obstetrician, in darkness, unconscious,
The towering Urals, hands clawing the night,
Yelled out in travail and fainted away,
Blinded by agony, gave birth to light.

In thunder, the masses and bronzes of mountains,
Accidentally struck, avalanched down.
The train went on panting. And somewhere this made
The spectres of firs go shyly to ground.

The smoke-haze at dawn was a soporific,
Administered slyly – to mountain and factory -
By men lighting stoves, by sulphurous dragons,
As thieves slip a drug in a traveller's tea.

They came in to fire. From the crimson horizon
Down to their timberline destination,
Asians were skiing with crowns for the pines.
And summoning them to their coronation.

And the pines, shaggy monarchs, in order of precedence
Rising up, stepped out, row on row
On to a damascened cloth-of-gold carpet
Spread with the orange of crusted snow.


by Бори́с Леони́дович Пастерна́к
(Boris Leonidovich Pasternak)
(1916)
from Поверх барьеров (Over The Barriers)
translated by Jon Stallworthy and Peter France
The poem recited by Anastasiya Dikovistkaya in Russian.

Below is the original, Russian Cyrillic, version of the poem.

Урал впервые

Без родовспомогательницы, во мраке, без памяти,
На ночь натыкаясь руками, Урала
Твердыня орала и, падая замертво,
В мученьях ослепшая, утро рожала.

Гремя опрокидывались нечаянно задетые
Громады и бронзы массивов каких-то.
Пыхтел пассажирский. И, где-то от этого
Шарахаясь, падали призраки пихты.

Коптивший рассвет был снотворным. Не иначе:
Он им был подсыпан - заводам и горам -
Лесным печником, злоязычным Горынычем,
Как опий попутчику опытным вором.

Очнулись в огне. С горизонта пунцового
На лыжах спускались к лесам азиатцы,
Лизали подошвы и соснам подсовывали
Короны и звали на царство венчаться.

И сосны, повстав и храня иерархию
Мохнатых монархов, вступали
На устланный наста оранжевым бархатом
Покров из камки и сусали.

Надежда (Hope) by Olga Berggolts

I still believe that I return to life,
shall wake early one day, at dawn,
in the light, early hours, in the transparent dew,
where the branches are studded with drops,
and a small lake stands in the sundew's bowl,
reflecting the swift flight of the clouds.
And, inclining my young face, I shall gaze
at a drop of water as on a miracle,
and tears of rapture will flow, and the world,
the whole world will be seen, wide and far.

I still believe that early one day,
in the sparkling cold, it will again
return to me in my poverty,
in my joyless wisdom,
not daring to rejoice and to sob...


by Ольга Фёдоровна Берггольц
(Olga Fyodorovna Berggolts)
a.k.a. Olga Fyodorovna Bergholz
(1949)
translated by Daniel Weissbort

Additional information: A Soviet poet, writer, playwright and journalist. She is most famous for her work on the Leningrad radio during the city’s blockade, when she became the symbol of the city’s strength and determination.

The poem’s original Russian version, Надежда, read by Л.Толмачёва (L. Tolmacheva)

Beneath is the original Russian Cyrillic version of the poem.

Надежда

Я все еще верю, что к жизни вернусь,-
однажды на раннем рассвете проснусь.
На раннем, на легком, в прозрачной росе,
где каплями ветки унизаны все,
и в чаше росянки стоит озерко,
и в нем отражается бег облаков,
и я, наклоняясь лицом молодым,
смотрю как на чудо на каплю воды,
и слезы восторга бегут, и легко,
и виден весь мир далеко-далеко...
Я все еще верю, что раннее утро,
знобя и сверкая, вернется опять
ко мне - обнищавшей,
                  безрадостно-мудрой,
не смеющей радоваться и рыдать...

Гроза моментальная навек (Storm, Instantaneous Forever) by Boris Pasternak

Then summer took leave of the platform
and waiting room. Raising his cap,
the storm at night for souvenir
took snap after dazzling snap.
 
The lilac darkened. And the storm
came bounding in from the meadows
with a sheaf of lightning flashes
to light the office windows.
 
And when malicious delight ran
down corrugated iron in torrents,
and like charcoal on a drawing
the downpour crashed against the fence,
 
the avalanche of consciousness began
to glimmer: light, it seemed, would soon
food even those corners of reason
where now it is bright as noon.


by  Бори́с Леони́дович Пастерна́к
(Boris Leonidovich Pasternak)
from Сестра моя - жизнь
(My Sister, Life)
(1919)
translated by Jon Stallworthy and Peter France
Pasternak’s poem recited by Sergei Yursky

Below is the original version of the poem in Cyrillic.

А затем прощалось лето
С полустанком. Снявши шапку,
Сто слепящих фотографий
Ночью снял на память гром.

Меркла кисть сирени. B это
Время он, нарвав охапку
Молний, с поля ими трафил
Озарить управский дом.

И когда по кровле зданья
Разлилась волна злорадства
И, как уголь по рисунку,
Грянул ливень всем плетнем,

Стал мигать обвал сознанья:
Вот, казалось, озарятся
Даже те углы рассудка,
Где теперь светло, как днем!

Июль (July) by Boris Pasternak

A phantom roams through the house.
There are footsteps in upstairs rooms.
All day, shades flit through the attic.
Through the house a goblin roams.

He loafs about, gets in the way,
He interferes and causes trouble,
Creeps up to the bed in a dressing gown,
And pulls the cloth off the table.

He does not wipe his feet at the door,
But whirls in with the draft, unseen,
And hurls the curtain to the ceiling
Like a prima ballerina.


Who can this irritating oaf,
This ghost, this phantom be?
Of course, it is our summer guest,
Our visitor on the spree.

For all his little holiday
We let him have the whole house.
July with his tempestuous air
Has rented rooms from us.

July, who brings in thistledown
And burs that cling to his clothes;
July, who treats all windows as doors,
And sprinkles his talk with oaths.

Untidy urchin of the steppe,
Smelling of lime-trees, grass and rye,
Beet-tops, and fragrant fennel,
Meadowsweet breath of July.


by Бори́с Леони́дович Пастерна́к
(Boris Leonidovich Pasternak)
(1956)
from Когда разгуляется
(When The Weather Clears)
translated by Jon Stallworthy and Peter France
Pasternak’s poem ‘July’ recited in it’s original Russian form by Irina Saglay

Beneath is the original Russian Cyrillic version of the poem.

По дому бродит привиденье.
Весь день шаги над головой.
На чердаке мелькают тени.
По дому бродит домовой.

Везде болтается некстати,
Мешается во все дела,
В халате крадется к кровати,
Срывает скатерть со стола.

Ног у порога не обтерши,
Вбегает в вихре сквозняка
И с занавеской, как с танцоршей,
Взвивается до потолка.

Кто этот баловник-невежа
И этот призрак и двойник?
Да это наш жилец приезжий,
Наш летний дачник-отпускник.

На весь его недолгий роздых
Мы целый дом ему сдаем.
Июль с грозой, июльский воздух
Снял комнаты у нас внаем.

Июль, таскающий в одёже
Пух одуванчиков, лопух,
Июль, домой сквозь окна вхожий,
Всё громко говорящий вслух.

Степной нечесаный растрепа,
Пропахший липой и травой,
Ботвой и запахом укропа,
Июльский воздух луговой.