Китайская Прачечная (Chinese Laundry) by Yury Kazarnovsky

Here in the half-darkness of a basement
more musty than melancholy,
more soiled than sorrow,
streams of dirty laundry flowed together,
like ailments towards laboratory doors.
Fallen on tablecloth,
a cream-colored cowboy shirt
lies like a leper in sticky jam,
and Li Yu Chan,
with his salivating pencil,
brings the bill
to the sinners and the redeemed.
He’ll tear their flaxen body to pieces.
A storm of shirt –
he’s their ruthless whip!
May the laundry sparkle
once again in its altered appearance!
In the cauldron of farfetched quantity
layers of clothing
toss and turn gravely,
dreams are boiled out of pillowcases,
and a shirt’s confession circles in the steam.
Kerchiefs swim,
cuddled up to them in fear,
socks with holes
are boiling,
and the bleach is laughing like a satyr
at the bed sheets’ sleepy bosom.
Then with a burn in each hair
the laundry is readied
for new torments,
to be beaten in a fever of cleaning
on the steep board of pain.
And another torture has been foretold:
Margo Ivanova –
Yu Chan’s wife,
durable to the touch and in character,
will iron the laundry at a most hellish pace.
Moaning, she bowed
the enormous, sinking suns
of her breasts
that dragged along like a mountain after the iron,
her breasts, that have been tried in labor and desire.
This wife is a delight,
and a child with slanting eyes sucks
a lollipop at the crossroads of the races.
The laundry has been laundered.
The bedbugs aren’t too big.
It’s time for Yu Chan to sleep at last.
He sleeps.
And a created whiteness,
born with difficulty from the sticky ooze,
descends to him in white-snowed dreams,
in the form of childhood, rice, and jasmine.
And the laundry’s snow whirls out of the dark,
out of the darkest of darks. And the first light, and image of purity,
gratefully kisses the parchment of his brow.

by Юрий Александрович Казарновский (Yury Alexandrovich Kazarnovsky)
a.k.a Юрий Алексеевич Казарновский
(1904 – 1960?)
translated by Bradley Jordan

.

Additional information: There is little information about Yuri Kazarnovsky online. Even his date of death, somehow, is uncertain it seems. His patronymic is Alexandrovich but apparently, for a long time, it was mistakenly believed to be Alekseevich – hence why sources might choose to forgo mentioning it.

He was born in Rostov-on-Don. As a student, he was a member of a subversive literary circle called Vremennik and was arrested by the Soviet authorities in 1926/1927. He spent the next four years (1928 to 1932) imprisoned in the Solovki prison camp. His poems of camp life were published in the OGPU-run prison journal “Solovetsky Islands“. He also worked on the construction of the White Sea-Baltic Canal. In 1936 he published his only book Stikhi (lit. ‘Poems’).

Soon after, in 1937, he was caught up in Stalin’s purges, and spent four years in the Kolyma gulag. (As this was between 1938-1942 he was there at the same time as Varlam Shalamov who had begun serving a five year sentence in 1937. I don’t think there is any suggestion they ever met during their sentences, if ever at all, but I note it because Shalamov’s work instantly comes to mind when hearing of Kolyma. There are others who wrote of their experiences in Kolyma but Shalamov’s Kolyma Tales is probably the best known account of the gulags there). Kazarnovsky was rehabilitated by the state in 1955 and is believed to have died in 1960.

It is speculated that he was one of the last people to have met the poet Osip Mandelstam, who died in the gulag in 1938. He also worked in the camp in Mariinsk, Siberia. According to Dmitry Likhachev (who may be the source of the inaccurate patronymic due to either mistake or misquotation) Mandelshtam‘s wife, Nadezhda, tried to extract information about her husband from Kazarnovsky but it was in vain. He spent his later years in poverty and addiction, in Tashkent and in Moscow, where he corresponded with a contemporary, the poet Ilya Selvinsky (1899–1968).

Little information about Kazarnovsky’s life has survived. After his work was published in an anthology of poetry by Ogoniok (1989), the scholar D. S. Likhachev stated that he had met the poet while both were incarcerated in the Solovki Gulag from the fall of 1928 to the fall of 1931. However, the Rostov newspaper Komsomolets reported in 1989 that Likhachev was mistaken. Relatives assert that Kazarnovsky was arrested in 1937 and rehabilitated in 1955. The compiler of this anthology met him briefly to express admiration for his only book, Stikhi (Poems) (1934). Kazarnovsky was surprised that anyone knew his poems and seemed distant, as if the hands of death were already embracing him. His poems are filled with stunning, fresh, unforgettable imagery.

Biographical information about Kazarnovsky, p.477, ‘Twentieth Century Russian Poetry’ (1993), compiled by Yevgeny Yevtushenko (ed. Albert C. Todd and Max Hayward) , published by Fourth Estate Limited by arrangement with Doubleday of Bantam Doubleday Dell Publishing Group Inc.

For anyone looking for more of Kazarnovsky‘s poems here are translations by Boris Dralyuk of The Stroll and The Tram.

Beneath is the original Russian version of the poem in Cyrillic.

Китайская Прачечная

Здесь в полумглу подвального жилья,
Душней тоски, заношенней, чем горе,
Стеклись потоки грязного белья,
Как недруги к дверям амбулатории.
Упав на скатерть, кремовый апаш
Лежит в проказе липкого варенья.
И Ли Ю-Чан. слюнявя карандаш,
Подводит счет грехам и искупленьям!
Льняное тело будет он терзать,
Гроза рубах, он беспощадный бич их:
Пускай белье сумеет засверкать
Опять в переиначенных обличьях!
В котле надуманной величины
Пласты белья ворочаются тяжко.
Из наволочек выкинет он сны.
И паром вьется исповедь рубашки.
Плывут платки, прижавшись в страхе к ним,
Кипят носки, заношены до дырок,
И заспанную груду простыни
Высмеивает щелок, как сатира.
Потом с ожогом в каждом волоске
Белье идет на новые мученья,
Чтоб на крутой и ранящей доске
Забиться в лихорадке очищенья.
Затем иная мука суждена:
Его погладит в самом адском такте
Марго Ивановна — Ю-Чанова жена —
Добротная на ощупь и характер.
На жаркий стол она, кряхтя, склонила
Бредущие горой за утюгом
Огромные закатные светила
Грудей, испытанных восторгом и трудом.
Жена отрадна и раскос сынишка,
На перекрестке рас сосущий леденец.
Белье бело, клопы крупны не слишком,
Пора уснуть Ю-Чану, наконец,
Он спит. И созданная белизна,
Рожденная трудом из липкой тины,
К нему исходит в белоснежных снах:
В обличьях детства, риса и жасмина.
И снег белья кружит из темноты.
Из темноты нестирано угарной.
И первый свет, как образ Чистоты,
Пергамент лба целует благодарно.

Август (August) by Boris Pasternak

As it promised without deception
the sun burst through early in the morning
with a slanting saffron strip
from the curtain to the divan.

It covered with a hot ochre
the neighbouring forest, the houses of the village,
my bed, the damp pillow
and the edge of the wall behind the book shelf.

I remembered why
the pillow was damp.
I dreamed that you came one after
the other through the forest to see me off.

You walked in a crowd, separately and in pairs,
suddenly somebody remembered that today
is the sixth of August Old Style,
the Transfiguration of the Lord.

Usually a light without a flame
comes out on that day from Mount Tabor,
and the autumn, clear as a sign,
rivets gazes to itself.

And you went through the thin, beggarly,
naked, trembling alder thicket
into the ginger-red cemetery copse
which glowed like a honey cake.

The imposing sky neighboured
the treetops that had fallen silent,
and the distance echoed and called with the long
drawn out voices of the cocks.

In the forest like a public land surveyor
death stood in the middle of the graveyard,
looking at my dead pale face
so as to dig a grave the right length.

Everyone physically sensed
a quiet voice close by.
It was my former prophetic voice
that resounded untouched by decay.

‘Farewell, azure of the Transfiguration,
and gold of the second Salvation.
Soften with a woman’s final caress
the bitterness of my fateful hour.

Farewell, years of hardship,
we will say farewell to the woman throwing
down a challenge to the abyss of humiliation!
I am your battlefield.

Farewell, spread out sweep of the wing,
free stubbornness of flight,
and the image of the world, presented in the word,
and creation, and miracle-working.’

By Бори́с Леони́дович Пастерна́к
(Boris Leonidovich Pasternak)
(1953)
from До́ктор Жива́го
(Doctor Zhivago)
translated by Richard McKane

Additional information: The poem is featured in the novel До́ктор Жива́го (Doctor Zhivago) as if written by it’s protagonist Yuri Zhivago.

The poem read by Александр Феклистов (Aleksandr Fleklistov).

Август

Как обещало, не обманывая,
Проникло солнце утром рано
Косою полосой шафрановою
От занавеси до дивана.

Оно покрыло жаркой охрою
Соседний лес, дома поселка,
Мою постель, подушку мокрую,
И край стены за книжной полкой.

Я вспомнил, по какому поводу
Слегка увлажнена подушка.
Мне снилось, что ко мне на проводы
Шли по лесу вы друг за дружкой.

Вы шли толпою, врозь и парами,
Вдруг кто-то вспомнил, что сегодня
Шестое августа по старому,
Преображение Господне.

Обыкновенно свет без пламени
Исходит в этот день с Фавора,
И осень, ясная, как знаменье,
К себе приковывает взоры.

И вы прошли сквозь мелкий, нищенский,
Нагой, трепещущий ольшаник
В имбирно-красный лес кладбищенский,
Горевший, как печатный пряник.

С притихшими его вершинами
Соседствовало небо важно,
И голосами петушиными
Перекликалась даль протяжно.

В лесу казенной землемершею
Стояла смерть среди погоста,
Смотря в лицо мое умершее,
Чтоб вырыть яму мне по росту.

Был всеми ощутим физически
Спокойный голос чей-то рядом.
То прежний голос мой провидческий
Звучал, не тронутый распадом:

«Прощай, лазурь преображенская
И золото второго Спаса
Смягчи последней лаской женскою
Мне горечь рокового часа.

Прощайте, годы безвременщины,
Простимся, бездне унижений
Бросающая вызов женщина!
Я – поле твоего сражения.

Прощай, размах крыла расправленный,
Полета вольное упорство,
И образ мира, в слове явленный,
И творчество, и чудотворство».

1953 г.

A 1954 recording of Boris Pasternak himself reading the poem.

Emerging by R. S. Thomas

Well, as I said, better to wait
for him on some peninsula
of the spirit. Surely for one
with patience he will happen by
once in a while. It was the heart
spoke. The mind, sceptical as always
of the anthropomorphisms
of the fancy, knew he must be put together
like a poem or a composition
in music, that what he conforms to
is art. A promontory is a bare
place; no God leans down
out of the air to take the hand
extended to him. The generations have
watched there
in vain. We are beginning to see
now it is matter is the scaffolding
of spirit; that the poem emerges
from morphemes and phonemes; that
as form in sculpture is the prisoner
of the hard rock, so in everyday life
it is the plain facts and natural happenings
that conceal God and reveal him to us
little by little under the mind’s tooling.

.

By R. S. Thomas
from Frequencies (1978)

Голубой шарик (Blue Balloon) by Bulat Okudzhava

The little girl weeps – her balloon is gone.
They try to comfort her, but the balloon flies on.

The young girl weeps – no one will marry her.
They try to comfort her, but the balloon flies on.

The woman weeps – her husband is untrue.
They try to comfort her, but the balloon flies on.

Grandmother weeps – life was too short.
The balloon came back, and it is sky-blue.

.

by ბულატ ოკუჯავა
a.k.a. Булат Шалвович Окуджава
a.k.a. Bulat Shalvovich Okudzhava
(1957)
translated by Yakov Hornstein

Bulat Okudzhava singing the song featuring these lyrics

Beneath is the original Russian version of the poem in Cyrillic

Голубой шарик

Девочка плачет: шарик улетел.
Ее утешают, а шарик летит.

Девушка плачет: жениха все нет.
Ее утешают, а шарик летит.

Женщина плачет: муж ушел к другой.
Ее утешают, а шарик летит.

Плачет старушка: мало пожила…
А шарик вернулся, а он голубой.

Двенадцать (excerpt from The Twelve) by Alexander Blok

From street to street with sovereign stride…
– Who’s there? Don’t try to hide!
But it’s only the wind playing
with the red banner ahead.

Cold, cold, cold drifts of snow.
– Who’s there? No hiding now!
But it’s only a starving hound
limping along behind.

Get lost, you mangy cur –
or we’ll tickle you with our bayonets.
This is the last of you, old world –
soon we’ll smash you to bits.

The mongrel wolf is baring his fangs –
it’s hard to scare him away.
He’s drooping his tail, the bastard waif…
– Hey, you there, show your face!

Who is it waving our red banner?
Wherever I look – it’s dark as pitch!
Who is it flitting from corner to corner
always out of our reach? […]

Crack-crack-crack! And the only answer
is echoes from house to house.
Only the whirlwind’s long laughter
criss-crossing the snows.

Crack-crack-crack!
Crack-crack-crack!

From street to street with sovereign stride,
a hungry cur behind them…
While bearing a blood-stained banner,
blizzard-invisible,
bullet-untouchable,
tenderly treading through snow-swirls,
hung with threads of snow-pearls,
crowned with white haloes of roses –
who,
who else
but Jesus Christ?

.

by Александр Александрович Блок
(Alexander Alexandrovich Blok)
(1918)
translated by Robert Chandler

.

The poem recited in full by the actor Boris Khmelnitsky in 1977

The above translation covers only the twelfth stanza of the poem which is presented in full below in its original Cyrillic form.

Двенадцать

1
Черный вечер.
Белый снег.
Ветер, ветер!
На ногах не стоит человек.
Ветер, ветер —
На всем Божьем свете!

Завивает ветер
Белый снежок.
Под снежком — ледок.
Скользко, тяжко,
Всякий ходок
Скользит — ах, бедняжка!

От здания к зданию
Протянут канат.
На канате — плакат:
«Вся власть Учредительному Собранию!»
Старушка убивается — плачет,
Никак не поймет, что значит,
На что такой плакат,
Такой огромный лоскут?
Сколько бы вышло портянок для ребят,
А всякий — раздет, разут…

Старушка, как курица,
Кой-как перемотнулась через сугроб.
— Ох, Матушка-Заступница!
— Ох, большевики загонят в гроб!

Ветер хлесткий!
Не отстает и мороз!
И буржуй на перекрестке
В воротник упрятал нос.

А это кто? — Длинные волосы
И говорит вполголоса:
— Предатели!
— Погибла Россия!
Должно быть, писатель —
Вития…

А вон и долгополый —
Сторонкой — за сугроб…
Что нынче невеселый,
Товарищ поп?

Помнишь, как бывало
Брюхом шел вперед,
И крестом сияло
Брюхо на народ?

Вон барыня в каракуле
К другой подвернулась:
— Ужь мы плакали, плакали…
Поскользнулась
И — бац — растянулась!

Ай, ай!
Тяни, подымай!

Ветер веселый
И зол, и рад.
Крутит подолы,
Прохожих косит,
Рвет, мнет и носит
Большой плакат:
«Вся власть Учредительному Собранию»…
И слова доносит:

… И у нас было собрание…
… Вот в этом здании…
… Обсудили —
Постановили:
На время — десять, на ночь — двадцать пять…
… И меньше — ни с кого не брать…
… Пойдем спать…

Поздний вечер.
Пустеет улица.
Один бродяга
Сутулится,
Да свищет ветер…

Эй, бедняга!
Подходи —
Поцелуемся…

Хлеба!
Что впереди?
Проходи!

Черное, черное небо.

Злоба, грустная злоба
Кипит в груди…
Черная злоба, святая злоба…

Товарищ! Гляди
В оба!

2
Гуляет ветер, порхает снег.
Идут двенадцать человек.

Винтовок черные ремни,
Кругом — огни, огни, огни…

В зубах — цыгарка, примят картуз,
На спину б надо бубновый туз!

Свобода, свобода,
Эх, эх, без креста!

Тра-та-та!

Холодно, товарищи, холодно!

— А Ванька с Катькой — в кабаке…
— У ей керенки есть в чулке!

— Ванюшка сам теперь богат…
— Был Ванька наш, а стал солдат!

— Ну, Ванька, сукин сын, буржуй,
Мою, попробуй, поцелуй!

Свобода, свобода,
Эх, эх, без креста!
Катька с Ванькой занята —
Чем, чем занята?..

Тра-та-та!

Кругом — огни, огни, огни…
Оплечь — ружейные ремни…

Революцьонный держите шаг!
Неугомонный не дремлет враг!

Товарищ, винтовку держи, не трусь!
Пальнем-ка пулей в Святую Русь —

В кондовую,
В избяную,
В толстозадую!

Эх, эх, без креста!

3
Как пошли наши ребята
В красной гвардии служить —
В красной гвардии служить —
Буйну голову сложить!

Эх ты, горе-горькое,
Сладкое житье!
Рваное пальтишко,
Австрийское ружье!

Мы на горе всем буржуям
Мировой пожар раздуем,
Мировой пожар в крови —
Господи, благослови!

4
Снег крутит, лихач кричит,
Ванька с Катькою летит —
Елекстрический фонарик
На оглобельках…
Ах, ах, пади!..

Он в шинелишке солдатской
С физиономией дурацкой
Крутит, крутит черный ус,
Да покручивает,
Да пошучивает…

Вот так Ванька — он плечист!
Вот так Ванька — он речист!
Катьку-дуру обнимает,
Заговаривает…

Запрокинулась лицом,
Зубки блещут жемчугом…
Ах ты, Катя, моя Катя,
Толстоморденькая…

5
У тебя на шее, Катя,
Шрам не зажил от ножа.
У тебя под грудью, Катя,
Та царапина свежа!

Эх, эх, попляши!
Больно ножки хороши!

В кружевном белье ходила —
Походи-ка, походи!
С офицерами блудила —
Поблуди-ка, поблуди!

Эх, эх, поблуди!
Сердце екнуло в груди!

Помнишь, Катя, офицера —
Не ушел он от ножа…
Аль не вспомнила, холера?
Али память не свежа?

Эх, эх, освежи,
Спать с собою положи!

Гетры серые носила,
Шоколад Миньон жрала,
С юнкерьем гулять ходила —
С солдатьем теперь пошла?

Эх, эх, согреши!
Будет легче для души!

6
… Опять навстречу несется вскачь.
Летит, вопит, орет лихач…

Стой, стой! Андрюха, помогай!
Петруха, сзаду забегай!..

Трах, тарарах-тах-тах-тах-тах!
Вскрутился к небу снежный прах!..

Лихач — и с Ванькой — наутек…
Еще разок! Взводи курок!..

Трах-тарарах! Ты будешь знать,

Как с девочкой чужой гулять!..

Утек, подлец! Ужо, постой,
Расправлюсь завтра я с тобой!

А Катька где? — Мертва, мертва!
Простреленная голова!

Что Катька, рада? — Ни гу-гу…
Лежи ты, падаль, на снегу!

Революцьонный держите шаг!
Неугомонный не дремлет враг!

7
И опять идут двенадцать,
За плечами — ружьеца.
Лишь у бедного убийцы
Не видать совсем лица…

Все быстрее и быстрее
Уторапливает шаг.
Замотал платок на шее —
Не оправиться никак…

— Что, товарищ, ты не весел?
— Что, дружок, оторопел?
— Что, Петруха, нос повесил,
Или Катьку пожалел?

— Ох, товарищи, родные,
Эту девку я любил…
Ночки черные, хмельные
С этой девкой проводил…

— Из-за удали бедовой
В огневых ее очах,
Из-за родинки пунцовой
Возле правого плеча,
Загубил я, бестолковый,
Загубил я сгоряча… ах!

— Ишь, стервец, завел шарманку,
Что ты, Петька, баба что ль?
— Верно, душу наизнанку
Вздумал вывернуть? Изволь!
— Поддержи свою осанку!
— Над собой держи контроль!

— Не такое нынче время,
Чтобы няньчиться с тобой!
Потяжеле будет бремя
Нам, товарищ дорогой!

И Петруха замедляет
Торопливые шаги…

Он головку вскидавает,
Он опять повеселел…

Эх, Эх!
Позабавиться не грех!

Запирайте етажи,
Нынче будут грабежи!

Отмыкайте погреба —
Гуляет нынче голытьба!

8
Ох ты, горе-горькое!
Скука скучная,
Смертная!

Ужь я времячко
Проведу, проведу…

Ужь я темячко
Почешу, почешу…

Ужь я семячки
Полущу, полущу…

Ужь я ножичком
Полосну, полосну!..

Ты лети, буржуй, воробышком!
Выпью кровушку
За зазнобушку,
Чернобровушку…

Упокой, Господи, душу рабы Твоея…

Скучно!

9
Не слышно шуму городского,
Над невской башней тишина,
И больше нет городового —
Гуляй, ребята, без вина!

Стоит буржуй на перекрестке
И в воротник упрятал нос.
А рядом жмется шерстью жесткой
Поджавший хвост паршивый пес.

Стоит буржуй, как пес голодный,
Стоит безмолвный, как вопрос.
И старый мир, как пес безродный,
Стоит за ним, поджавши хвост.

10
Разыгралась чтой-то вьюга,
Ой, вьюга́, ой, вьюга́!
Не видать совсем друг друга
За четыре за шага!

Снег воронкой завился,
Снег столбушкой поднялся…

— Ох, пурга какая, Спасе!
— Петька! Эй, не завирайся!
От чего тебя упас
Золотой иконостас?
Бессознательный ты, право,
Рассуди, подумай здраво —
Али руки не в крови
Из-за Катькиной любви?
— Шаг держи революцьонный!
Близок враг неугомонный!

Вперед, вперед, вперед,
Рабочий народ!

11
… И идут без имени святого
Все двенадцать — вдаль.
Ко всему готовы,
Ничего не жаль…

Их винтовочки стальные
На незримого врага…
В переулочки глухие,
Где одна пылит пурга…
Да в сугробы пуховые —
Не утянешь сапога…

В очи бьется
Красный флаг.

Раздается
Мерный шаг.

Вот — проснется
Лютый враг…

И вьюга́ пылит им в очи
Дни и ночи
Напролет…

Вперед, вперед,
Рабочий народ!

12
… Вдаль идут державным шагом…
— Кто еще там? Выходи!
Это — ветер с красным флагом
Разыгрался впереди…

Впереди — сугроб холодный,
— Кто в сугробе — выходи!..
Только нищий пес голодный
Ковыляет позади…

— Отвяжись ты, шелудивый,
Я штыком пощекочу!
Старый мир, как пес паршивый,
Провались — поколочу!

… Скалит зубы — волк голодный —
Хвост поджал — не отстает —
Пес холодный — пес безродный …
— Эй, откликнись, кто идет?

— Кто там машет красным флагом?
— Приглядись-ка, эка тьма!
— Кто там ходит беглым шагом,
Хоронясь за все дома?

— Все равно, тебя добуду,
Лучше сдайся мне живьем!
— Эй, товарищ, будет худо,
Выходи, стрелять начнем!

Трах-тах-тах! — И только эхо
Откликается в домах…
Только вьюга долгим смехом
Заливается в снегах…

Трах-тах-тах!
Трах-тах-тах…

… Так идут державным шагом —
Позади — голодный пес,
Впереди — с кровавым флагом,
И за вьюгой невидим,
И от пули невредим,
Нежной поступью надвьюжной,
Снежной россыпью жемчужной,
В белом венчике из роз —
Впереди — Исус Христос.