Февраль. Достать чернил и плакать! (February. Get ink and weep!) by Boris Pasternak

 February. Get ink and weep!
Burst into sobs – to write and write
of February, while thundering slush
burns like black spring.

For half a rouble hire a cab,
ride through chimes and the wheel's cry
to where the drenching rain is black,
louder than tears or ink -

where like thousands of charred pears
rooks will come tearing out of trees
straight into puddles, an avalanche,
dry grief to the ground of eyes.

Beneath it – blackening spots of thaw,
and all the wind is holed by shouts,
and poems – the randomer the truer -
take form, as sobs burst out.


By Бори́с Леони́дович Пастерна́к
(Boris Leonidovich Pasternak)
(1913)
translated by Angela Livingstone

An alternate to Jon Stallworthy and Peter France’s translation of the poem ‘It’s February. Weeping take ink!‘ provided elsewhere on this site. The Original doesn’t have a specific title and is usually referred to by it’s first line, as is the case with many untitled poems, but my source for this translation titled it as ‘February’. Also of note this translation gives the date as 1913 but my research of Russian sources all agree to it being published, or at least written, in 1912. The discrepancy may be due to the date it was initially published in a collection of poetry or journal possibly.

A recital of the Russian version read by Sergei Yursky (a Russian actor who died on 8th February this year sadly) set to music by Chopin:

The original Russian Cyrillic version of the poem:

 Февраль. Достать чернил и плакать!
Писать о феврале навзрыд,
Пока грохочущая слякоть
Весною черною горит.

Достать пролетку. За шесть гривен,
Чрез благовест, чрез клик колес,
Перенестись туда, где ливень
Еще шумней чернил и слез.

Где, как обугленные груши,
С деревьев тысячи грачей
Сорвутся в лужи и обрушат
Сухую грусть на дно очей.

Под ней проталины чернеют,
И ветер криками изрыт,
И чем случайней, тем вернее
Слагаются стихи навзрыд.
Advertisements

Плачущий Сад (Weeping Garden) by Boris Pasternak

 Dreadful! It drips and it listens -
whether it's all alone in the world
crushing a twig like lace at the window,
or is someone watching?

Palpable, though, is the pressure
of porous earth's taut swellings,
and far off, audible as in August,
midnight ripens in fields.

No, no sound, no witness,
Convincing there's no one there,
back it goes to its game of rolling
down roofs and across gutters.

I'll lift it up to my lips and listen -
whether I'm all alone in the world,
ready to burst out in sobs if I need to,
or is someone watching?

Silence. Not a leaf moving.
No dot of light, just weird
gulps and splashings about in slippers,
the lulls full of sighs and tears.


By Бори́с Леони́дович Пастерна́к (Boris Leonidovich Pasternak)
(1917)
translated by Angela Livingstone

A recital of the poem in Russian:

Below is the poem in it’s original Russian cyrillic form:

 
Ужасный! — Капнет и вслушается,
Все он ли один на свете
Мнет ветку в окне, как кружевце,
Или есть свидетель.

Но давится внятно от тягости
Отеков — земля ноздревая,
И слышно: далеко, как в августе,
Полуночь в полях назревает.

Ни звука. И нет соглядатаев.
В пустынности удостоверясь,
Берется за старое — скатывается
По кровле, за желоб и через.

К губам поднесу и прислушаюсь,
Все я ли один на свете, —
Готовый навзрыд при случае, —
Или есть свидетель.

Но тишь. И листок не шелохнется.
Ни признака зги, кроме жутких
Глотков и плескания в шлепанцах
И вздохов и слез в промежутке.

Стрижи (Swifts) by Boris Pasternak

 At twilight the swifts have no way
Of stemming the cool blue cascade.
It bursts from clamouring throats,
A torrent that cannot be stayed.

At twilight the swifts have no way
Of holding back, high overhead,
Their clarion shouting: Oh, triumph,
Look, look, how the earth has fled!

As steam billows up from a kettle,
The furious stream hisses by -
Look, look – there's no room for the earth
Between the ravine and the sky.

By Бори́с Леони́дович Пастерна́к
(Boris Leonidovich Pasternak)
from Поверх барьеров (Over the Barriers)
(1916)
translated by Jon Stallworthy and Peter France

The poem, in Russian, set to music by La Luna with some elements of repition from the album ‘Серебряный Сад’ (Silver Garden).

The original Russian Cyrillic version of the poem.

 Стрижи

Нет сил никаких у вечерних стрижей
Сдержать голубую прохладу.
Она прорвалась из горластых грудей
И льется, и нет с нею сладу.
И нет у вечерних стрижей ничего,
Что б там, наверху, задержало
Витийственный возглас их: о, торжество,
Смотрите, земля убежала!
Как белым ключом закипая в котле,
Уходит бранчливая влага, -
Смотрите, смотрите — нет места земле
От края небес до оврага.

Хмель (Hops) by Boris Pasternak

 Beneath the willow, wound round with ivy,
We take cover from the worst
Of the storm, with a greatcoat round
Our shoulders and my hands around your waist.

I've got it wrong. That isn't ivy
Entwined in the bushes round
The wood, but hops. You intoxicate me!
Let's spread the greatcoat on the ground.


By Бори́с Леони́дович Пастерна́к
(Boris Leonidovich Pasternak)
(1953)
translated by Jon Stallworthy and Peter France

This poem, along with a number of others, was featured in Pasternak’s novel Doctor Zhivago.

Here is a recital of the poem in Russian.

The original Russian version of the poem in Cyrillic text.

 Хмель

Под ракитой, обвитой плющем,
От ненастья мы ищем защиты.
Наши плечи покрыты плащем,
Вкруг тебя мои руки обвиты.

Я ошибся. Кусты этих чащ
Не плющем перевиты, а хмелем.
Ну, так лучше давай этот плащ
В ширину под собою расстелим.

Зимнее небо (Winter Sky) by Boris Pasternak

Out of the smoky air now are plucked down
Stars for the past week frozen in flight.
Head over heels reels the skaters' club,
Clinking its rink with the glass of the night.

Slower, slower, skater, step slow-er,
Cutting the curve as you swerve by.
Every turn a constellation
Scraped by the skate into Norway's sky.

Fetters of frozen iron shackle the air.
Hey, skaters! There it's all the same
That night is on earth with its ivory eyes
Snake-patterned like a domino game;

That the moon, like a numb retriever's tongue,
Is freezing to bars as tight as a vice;
That mouths, like forgers' mouths, are filled
Brim-full with lava of breathtaking ice.


By Бори́с Леони́дович Пастерна́к
(Boris Leonidovich Pasternak)
(1914-1916 )
translated by Jon Stallworthy and Peter France

Below is the original Russin version in Cyrillic

 Зимнее небо

Цeльнoю льдинoй из дымнoсти вынутa
Стaвший с нeдeлю звeздный пoтoк.
Клуб кoнькoбeжцeв ввepxу oпpoкинут:
Чoкaeтся сo звoнкoю нoчью кaтoк.

Peжe-peжe-pe-жe ступaй, кoнькoбeжeц,
В бeгe ссeкaя шaг свысoкa.
Нa пoвopoтe сoзвeздьeм вpeжeтся
В нeбo нopвeгии скpeжeт кoнькa.

Вoздуx oкoвaн мepзлым жeлeзoм.
O кoнькoбeжцы! Тaм - всe paвнo,
Чтo, кaк глaзa сo змeиным paзpeзoм,
Нoчь нa зeмлe, и кaк кoсть дoминo;

Чтo языкoм oбoмлeвшeй лeгaвoй
Мeсяц к сeбe пpимepзaeт; чтo pты,
Кaк у фaльшивoмoнeтчикoв, - лaвoй
Дуx зaxвaтившeгo льдa нaлиты.

14-ое ДЕКАБРЯ 1825 (14 December 1825) [Excerpt] by Fyodor Tyutchev

O sacrifice to reckless thought,
it seems you must have hoped
your scanty blood had power enough
to melt the eternal Pole.
A puff of smoke, a silent flicker
upon the age-old ice -
and then a breath of iron winter
extinguished every trace.


by Фёдор Иванович Тютчев
(Fyodor Ivanovich Tyutchev)
(14 December, 1825)
translated by Robert Chandler

Fun fact: Counted amongst the admirers of Tyutchev’s works were Dostoevsky and Tolstoy along with Nekrasov and Fet. Then later Osip Mandelstam who, in a passage approved of by Shalamov, believed that a Russian poet should not have copy of Tyutchev in his personal library – he should know all of Tyutchev off by heart.

A video of the full poem being recited in Russian.

The full original Russian Cyrillic version:

14-ое ДЕКАБРЯ 1825

Декабристам

Вас развратило Самовластье,
И меч его вас поразил,—
И в неподкупном беспристрастье
Сейприговор Закон скрепил.
Народ, чуждаясь вероломства,
Поносит ваши имена —
Иваша память от потомства,
Как труп вземле, схоронена.

О жертвы мысли безрассудной,
Вы уповали, можетбыть,
Что станет вашей крови скудной,
Чтобвечный полюс растопить!
Едва, дымясь,она сверкнула,
На вековой громаде льдов,
Зима железная дохнула —
И неосталось и следов.

На берегу (On the Bank) by Arseny Tarkovsky

He was sitting by the river, among reeds

that peasants had been scything for their thatch.

And it was quiet there, and in his soul

it was quieter and stiller still.

He kicked off his boots and put

his feet into the water, and the water

began talking to him, not knowing

he didn't know its language.

He had thought that water is deaf-mute,

that the home of sleepy fish is without words,

that blue dragonflies hover over water

and catch mosquitoes or horseflies,

that you wash if you want to wash, and drink

if you want to drink, and that's all there is

to water. But in all truth

the water's language was a wonder,

a story of some kind about some thing,

some unchanging thing that seemed

like starlight, like the swift flash of mica,

like a divination of disaster.

And in it was something from childhood,

from not being used to counting life in years,

from what is nameless

and comes at night before you dream,

from the terrible, vegetable

sense of self

of your first season.


That's how the water was that day,

and its speech was without rhyme or reason.


by Арсений Александрович Тарковский
(Arseny Alexandrovich Tarkovsky)
(1954)
translated by Robert Chandler

Arseny was the father of the famous and highly influential film director Andrei Tarkovsky. His poetry was often quoted in his son’s films.

Beneath is the original version of the poem.

На берегу

Он у реки сидел на камыше,
Накошенном крестьянами на крыши,
И тихо было там, а на душе
Еще того спокойнее и тише.
И сапоги он скинул. И когда
Он в воду ноги опустил, вода
Заговорила с ним, не понимая,
Что он не знает языка ее.
Он думал, что вода - глухонемая
И бессловесно сонных рыб жилье,
Что реют над водою коромысла
И ловят комаров или слепней,
Что хочешь мыться - мойся, хочешь -
пей,
И что в воде другого нету смысла.

И вправду чуден был язык воды,
Рассказ какой-то про одно и то же,
На свет звезды, на беглый блеск слюды,
На предсказание беды похожий.
И что-то было в ней от детских лет,
От непривычки мерить жизнь годами,
И от того, чему названья нет,
Что по ночам приходит перед снами,
От грозного, как в ранние года,
Растительного самоощущенья.

Вот какова была в тот день вода
И речь ее - без смысла и значенья.