Зеркало (Mirror) by Boris Pasternak

In the mirror is steaming a cocoa cup,

A lace curtain sways, and along

The path to the chaos of garden and steppe

The mirror runs to the swing.

.

There swaying pines needle the air with resin;

There, fussily bending to look

For its glasses, the garden is combing the grass;

There Shade is reading a book.

.

And into the background, the darkness, beyond

The gate into grasslands sweet

With drugs, down the path, between snail-trails and twigs

The quartz shimmers white in the heat.

.

The soul can’t be mined, like a seam with saltpetre,

Or hacked out, like gems, with a pick.

The huge garden shakes in the hall, in the mirror –

But the glass does not break.

.

I cannot extinguish the light of my eyes

In this hypnotic domain,

As slugs in the garden will plug the eyes

Of statues after rain.

.

Water trickles the ear, and a siskin,

Chirping, hurdles the sticks.

You can stain their lips with bilberry juice,

You will not put an end to their tricks.

.

The garden raises its fist to the mirror;

The room and the garden shake.

It runs to the swing, and catches it, shakes it,

And still the glass does not break.

.

.

by Бори́с Леони́дович Пастерна́к

(Boris Leonidovich Pasternak)

from Сестра моя — жизнь (My Sister, Life)

(Summer 1917)

translated by Jon Stallworthy and Peter France

The poem recited, in it’s original Russian form, by E. Pasternak.

Beneath is the original Russian version of the poem in Cyrillic.

Зеркало

В трюмо испаряется чашка какао,
Качается тюль, и — прямой
Дорожкою в сад, в бурелом и хаос
К качелям бежит трюмо.

Там сосны враскачку воздух саднят
Смолой; там по маете
Очки по траве растерял палисадник,
Там книгу читает Тень.

И к заднему плану, во мрак, за калитку
В степь, в запах сонных лекарств
Струится дорожкой, в сучках и в улитках
Мерцающий жаркий кварц.

Огромный сад тормошится в зале
В трюмо — и не бьет стекла!
Казалось бы, всё коллодий залил,
С комода до шума в стволах.

Зеркальная всё б, казалось, нахлынь
Непотным льдом облила,
Чтоб сук не горчил и сирень не пахла, –
Гипноза залить не могла.

Несметный мир семенит в месмеризме,
И только ветру связать,
Что ломится в жизнь и ломается в призме,
И радо играть в слезах.

Души не взорвать, как селитрой залежь,
Не вырыть, как заступом клад.
Огромный сад тормошится в зале
В трюмо — и не бьет стекла.

И вот, в гипнотической этой отчизне
Ничем мне очей не задуть.
Так после дождя проползают слизни
Глазами статуй в саду.

Шуршит вода по ушам, и, чирикнув,
На цыпочках скачет чиж.
Ты можешь им выпачкать губы черникой,
Их шалостью не опоишь.

Огромный сад тормошится в зале,
Подносит к трюмо кулак,
Бежит на качели, ловит, салит,
Трясет — и не бьет стекла!

Если б все, кто помощи душевной (‘If all who have begged help…’) by Anna Akhmatova

If all who have begged help

From me in this world,

All the holy innocents,

Broken wives, and cripples,

The imprisoned, the suicidal –

If they had sent me one kopeck

I should have become ‘richer

Than all Egypt’…

But they did not send me kopecks,

Instead they shared with me their strength,

And so nothing in the world

Is stronger than I,

And I can bear anything, even this.

.

.

by Анна Ахматова (Anna Akhmatova)

(1961)

from the time Седьмая книга (The Seventh Book) was published but not present in that collection

translation by D. M. Thomas

.

A line omitted in this translation is ‘… as the late Kuzmin would say.’ referring to Mikhail Alekseevich Kuzmin (Михаи́л Алексе́евич Кузми́н) . I don’t know why it was omitted except in an effort to not distract a reader, one unfamiliar with the poet Kuzmin, from enjoying the poem.

Below is the original Russian version in Cyrillic.

.

Если б все, кто помощи душевной

Если б все, кто помощи душевной
У меня просил на этом свете, —
Все юродивые и немые,
Брошенные жены и калеки,
Каторжники и самоубийцы, —
Мне прислали по одной копейке,
Стала б я ‘богаче всех в Египте’,
Как говаривал Кузмин покойный…
Но они не слали мне копейки,
А со мной своей делились силой,
И я стала всех сильней на свете,
Так, что даже это мне не трудно.

Плачущий сад (The Weeping Garden) by Boris Pasternak

It’s terrible: dripping and listening

If it’s as much alone as ever –

Crumpling a lacy branch at the window –

Or if there’s an eavesdropper.

.

But audibly the porous earth

Is choking with so much growth

And in the distance, as in August,

Midnight ripens with the harvest.

.

No sound. And no one hiding.

Having made sure it’s on its own

It returns to its old game – sliding

From gable to gutter and down.

.

I’ll raise it to my lips and listen

If I’m as much alone as ever –

Ready to sob if I have to –

Or if there’s an eavesdropper.

.

But all is quiet. Not a leaf stirs.

Nothing anywhere to be seen,

Except the gulps and splashing galoshes

And sighs and tears in between.

.

.

by Бори́с Леони́дович Пастерна́к

(Boris Leonidovich Pasternak)

from Сестра мояжизнь (My Sister, Life)

(1917)

translated by Jon Stallworthy and Peter France

A recital of the poem in Russian by Pavel Besedin

Beneath is the original version of the poem in Russian Cyrillic.

Плачущий сад

Ужасный! — Капнет и вслушается,

Все он ли один на свете

Мнет ветку в окне, как кружевце,

Или есть свидетель.

.

Но давится внятно от тягости

Отеков — земля ноздревая,

И слышно: далеко, как в августе,

Полуночь в полях назревает.

.

Ни звука. И нет соглядатаев.

В пустынности удостоверясь,

Берется за старое — скатывается

По кровле, за желоб и через.

.

К губам поднесу и прислушаюсь,

Все я ли один на свете, —

Готовый навзрыд при случае, —

Или есть свидетель.

.

Но тишь. И листок не шелохнется.

Ни признака зги, кроме жутких

Глотков и плескания в шлепанцах

И вздохов и слез в промежутке.

.

.

Additional information: As a teenager, Boris Pasternak fell in love with Ida Vysotskaya, the daughter of a wealthy Moscow tea merchant. Almost 5 years have passed since they met, before the aspiring poet ventured to propose to her and was refused. Memories of unsuccessful matchmaking long tormented Pasternak, who continued to have very tender feelings for Ide Vysotskaya. He tried not to mention this in his poems, but from time to time works appeared in which the pain, longing and disappointment of the poet were easily interpreted.

In 1917, resting in the country, Pasternak wrote an initial rough draft of the poem “The Weeping Garden”. The author himself, after many years, admitted that this work was written in one breath under the influence of a momentary impulse. Moreover, the poet at first did not think to draw a parallel between the usual summer rain and his own state of mind. This happened somewhat spontaneously, even unexpectedly, for the author himself. He felt anguish when looking out upon the night garden from his window. He felt that nature experiences exactly the same feeling of loneliness and longing as he did at times.

In his special manner, Pasternak conveys the sounds, rustles and even smells of a night garden, humanizing it and endowing it with the features of a lonely man. The hero of his work is constantly listening, “If it’s as much alone as ever“, and at the same time secretly dreams of attracting attention to himself. The garden weeps with warm summer rain, and the drops of moisture either freeze or slide “sliding / From gable to gutter and down“.

The poet himself is also “Ready to sob if I have to”, but looks around, looking for involuntary witnesses of his grief. Subconsciously, he wants to tell at least someone about what has become painful, to share his thoughts with feelings and feelings. However, the author is just as lonely as the night summer garden, and he has nowhere to wait for words of sympathy or comfort . “Nothing anywhere to be seen, / Except the gulps and splashing galoshes / And sighs and tears in between” the author notes, secretly regretting that at this moment there is no truly close person next to him. Pasternak still does not realize that life itself is preparing a cure for unrequited love for him, and very soon he will be able to find, albeit short-lived, but still happiness, next to another woman – artist Eugenia Vladimirovna Lurie.

Эхо (Echo) by Anna Akhmatova

The roads to the past have long been closed,

and what is the past to me now?

What is there? Bloody slabs,

or a bricked up door,

or an echo that still could not

keep quiet, although I ask so…

The same thing happened with the echo

as with what I carry in my heart.

_

by Анна Ахматова (Anna Akhmatova)

(1960)

translation by Richard McKane

A reading of the poem by http://www.staroeradio.ru

Below is the original Russian Cyrillic version of the poem.

Эхо

В прошлое давно пути закрыты,
И на что мне прошлое теперь?
Что там? — окровавленные плиты,
Или замурованная дверь,
Или эхо, что еще не может
Замолчать, хотя я так прошу…
С этим эхом приключилось то же,
Что и с тем, что в сердце я ношу.

Импровизация (Improvisation) by Boris Pasternak

I was feeding the flock of keys out of my hand
To a beating of wings. I was standing on tiptoe,
My hands reaching out to the splashing and screaming
My sleeve was rolled up and night brushed my elbow.

And it was pitch dark. And there was a pond
And waves. And the love-birds and suchlike, it seemed,
Would surely be pecked to death long before those
Whose black, strident, savage beaks screamed.

And there was a pond. And it was pitch dark
Except where the lilies like torches were flickering.
A wave was gnawing the planks of the dinghy.
And birds at my elbow were snapping and bickering.

Night rattled like phlegm in the throats of the ponds.
The fledgling had yet to be fed, it seemed,
And the females would peck it to death long before
The roulades would cease in the gullet that screamed.

by Бори́с Леони́дович Пастерна́к
(Boris Leonidovich Pasternak)
(1916)
from Поверх барьеров
(Over The Barriers)
translated by Jon Stallworthy and Peter France

A reading of the poem in Russian.

Beneath is the original, Russian Cyrillic, version of the poem.

Импровизация  
 
Я клавишей стаю кормил с руки
Под хлопанье крыльев, плеск и клекот.
Я вытянул руки, я встал на носки,
Рукав завернулся, ночь терлась о локоть.

И было темно. И это был пруд
И волны.- И птиц из породы люблю вас,
Казалось, скорей умертвят, чем умрут
Крикливые, черные, крепкие клювы.

И это был пруд. И было темно.
Пылали кубышки с полуночным дегтем.
И было волною обглодано дно
У лодки. И грызлися птицы у локтя.

И ночь полоскалась в гортанях запруд,
Казалось, покамест птенец не накормлен,
И самки скорей умертвят, чем умрут
Рулады в крикливом, искривленном горле.  

Урал впервые (The Urals For The First Time) by Boris Pasternak

Without obstetrician, in darkness, unconscious,
The towering Urals, hands clawing the night,
Yelled out in travail and fainted away,
Blinded by agony, gave birth to light.

In thunder, the masses and bronzes of mountains,
Accidentally struck, avalanched down.
The train went on panting. And somewhere this made
The spectres of firs go shyly to ground.

The smoke-haze at dawn was a soporific,
Administered slyly – to mountain and factory -
By men lighting stoves, by sulphurous dragons,
As thieves slip a drug in a traveller's tea.

They came in to fire. From the crimson horizon
Down to their timberline destination,
Asians were skiing with crowns for the pines.
And summoning them to their coronation.

And the pines, shaggy monarchs, in order of precedence
Rising up, stepped out, row on row
On to a damascened cloth-of-gold carpet
Spread with the orange of crusted snow.


by Бори́с Леони́дович Пастерна́к
(Boris Leonidovich Pasternak)
(1916)
from Поверх барьеров (Over The Barriers)
translated by Jon Stallworthy and Peter France
The poem recited by Anastasiya Dikovistkaya in Russian.

Below is the original, Russian Cyrillic, version of the poem.

Урал впервые

Без родовспомогательницы, во мраке, без памяти,
На ночь натыкаясь руками, Урала
Твердыня орала и, падая замертво,
В мученьях ослепшая, утро рожала.

Гремя опрокидывались нечаянно задетые
Громады и бронзы массивов каких-то.
Пыхтел пассажирский. И, где-то от этого
Шарахаясь, падали призраки пихты.

Коптивший рассвет был снотворным. Не иначе:
Он им был подсыпан - заводам и горам -
Лесным печником, злоязычным Горынычем,
Как опий попутчику опытным вором.

Очнулись в огне. С горизонта пунцового
На лыжах спускались к лесам азиатцы,
Лизали подошвы и соснам подсовывали
Короны и звали на царство венчаться.

И сосны, повстав и храня иерархию
Мохнатых монархов, вступали
На устланный наста оранжевым бархатом
Покров из камки и сусали.

Зима приближается (Winter Approaches) by Boris Pasternak

Winter approaches. And once again
The secret retreat of some bear
Will vanish under impassible mud
To a tearful child's despair.

Little huts will awaken in lakes
Reflecting their smoke like a path.
Encircled by autumn's cold slush,
Life-lovers will meet by the heath.

Inhabitants of the stern North,
Whose roof is the open air,
'In this sign conquer' is written
On each inaccessible lair.

I love you, provincial retreats,
Off the map, off the road, past the farm.
The more thumbed and grubby the book,
The greater for me its charm.

Slow lines of lumbering carts,
You spell out an alphabet leading
From meadow to meadow. Your pages
Were always my favourite reading.

And suddenly here it is written
Again, in the first snow – the spidery
Cursive italic of sleigh runners -
A page like a piece of embroidery.

A silvery-hazel October.
Pewter shine since the frosts began.
Autumnal twilight of Chekov,
Tchaikovsky and Levitan.

by Бори́с Леони́дович Пастерна́к
(Boris Leonidovich Pasternak)
(1943)
translated by Jon Stallworthy and Peter France
The poem read in Russian by the actor Aleksandr Feklistov

Below is the original Russian Cyrillic version of the poem:

Зима приближается


Зима приближается. Сызнова
Какой-нибудь угол медвежий
Под слезы ребенка капризного
Исчезнет в грязи непроезжей.

Домишки в озерах очутятся,
Над ними закурятся трубы.
В холодных объятьях распутицы
Сойдутся к огню жизнелюбы.

Обители севера строгого,
Накрытые небом, как крышей!
На вас, захолустные логова,
Написано: сим победиши.

Люблю вас, далекие пристани
В провинции или деревне.
Чем книга чернее и листанней,
Тем прелесть ее задушевней.

Обозы тяжелые двигая,
Раскинувши нив алфавиты,
Вы с детства любимою книгою
Как бы посредине открыты.

И вдруг она пишется заново
Ближайшею первой метелью,
Вся в росчерках полоза санного
И белая, как рукоделье.

Октябрь серебристо-ореховый.
Блеск заморозков оловянный.
Осенние сумерки Чехова,
Чайковского и Левитана.

Гроза моментальная навек (Storm, Instantaneous Forever) by Boris Pasternak

Then summer took leave of the platform
and waiting room. Raising his cap,
the storm at night for souvenir
took snap after dazzling snap.
 
The lilac darkened. And the storm
came bounding in from the meadows
with a sheaf of lightning flashes
to light the office windows.
 
And when malicious delight ran
down corrugated iron in torrents,
and like charcoal on a drawing
the downpour crashed against the fence,
 
the avalanche of consciousness began
to glimmer: light, it seemed, would soon
food even those corners of reason
where now it is bright as noon.


by  Бори́с Леони́дович Пастерна́к
(Boris Leonidovich Pasternak)
from Сестра моя - жизнь
(My Sister, Life)
(1919)
translated by Jon Stallworthy and Peter France
Pasternak’s poem recited by Sergei Yursky

Below is the original version of the poem in Cyrillic.

А затем прощалось лето
С полустанком. Снявши шапку,
Сто слепящих фотографий
Ночью снял на память гром.

Меркла кисть сирени. B это
Время он, нарвав охапку
Молний, с поля ими трафил
Озарить управский дом.

И когда по кровле зданья
Разлилась волна злорадства
И, как уголь по рисунку,
Грянул ливень всем плетнем,

Стал мигать обвал сознанья:
Вот, казалось, озарятся
Даже те углы рассудка,
Где теперь светло, как днем!

Июль (July) by Boris Pasternak

A phantom roams through the house.
There are footsteps in upstairs rooms.
All day, shades flit through the attic.
Through the house a goblin roams.

He loafs about, gets in the way,
He interferes and causes trouble,
Creeps up to the bed in a dressing gown,
And pulls the cloth off the table.

He does not wipe his feet at the door,
But whirls in with the draft, unseen,
And hurls the curtain to the ceiling
Like a prima ballerina.


Who can this irritating oaf,
This ghost, this phantom be?
Of course, it is our summer guest,
Our visitor on the spree.

For all his little holiday
We let him have the whole house.
July with his tempestuous air
Has rented rooms from us.

July, who brings in thistledown
And burs that cling to his clothes;
July, who treats all windows as doors,
And sprinkles his talk with oaths.

Untidy urchin of the steppe,
Smelling of lime-trees, grass and rye,
Beet-tops, and fragrant fennel,
Meadowsweet breath of July.


by Бори́с Леони́дович Пастерна́к
(Boris Leonidovich Pasternak)
(1956)
from Когда разгуляется
(When The Weather Clears)
translated by Jon Stallworthy and Peter France
Pasternak’s poem ‘July’ recited in it’s original Russian form by Irina Saglay

Beneath is the original Russian Cyrillic version of the poem.

По дому бродит привиденье.
Весь день шаги над головой.
На чердаке мелькают тени.
По дому бродит домовой.

Везде болтается некстати,
Мешается во все дела,
В халате крадется к кровати,
Срывает скатерть со стола.

Ног у порога не обтерши,
Вбегает в вихре сквозняка
И с занавеской, как с танцоршей,
Взвивается до потолка.

Кто этот баловник-невежа
И этот призрак и двойник?
Да это наш жилец приезжий,
Наш летний дачник-отпускник.

На весь его недолгий роздых
Мы целый дом ему сдаем.
Июль с грозой, июльский воздух
Снял комнаты у нас внаем.

Июль, таскающий в одёже
Пух одуванчиков, лопух,
Июль, домой сквозь окна вхожий,
Всё громко говорящий вслух.

Степной нечесаный растрепа,
Пропахший липой и травой,
Ботвой и запахом укропа,
Июльский воздух луговой.

‘Как бронзовой золой жаровень’ (‘The sleepy garden scatters beetles’) by Boris Pasternak

The sleepy garden scatters beetles
Like bronze cinders from braziers.
Level with me and with my candle
There hangs a flowering universe.

As if into a new religion
I cross the threshold of this night,
Where the grey decaying poplar
Has veiled the moon's bright edge from sight,

Where the orchard surf whispers of apples,
Where the pond is an opened secret,
Where the garden hangs, as if on piles,
And holds the sky in front of it.


by Бори́с Леони́дович Пастерна́к
(Boris Leonidovich Pasternak)
(1912 or 1913 depending on which source is cited)
translated by Jon Stallworthy and Peter France

Below is a recital of the poem in it’s original Russian:

Recital of the poem in Russian

Below is the poem in it’s original Russian cyrillic form:

Как бронзовой золой жаровень,
Жуками сыплет сонный сад.
Со мной, с моей свечою вровень
Миры расцветшие висят.

И, как в неслыханную веру,
Я в эту ночь перехожу,
Где тополь обветшало-серый
Завесил лунную межу.

Где пруд - как явленная тайна,
Где шепчет яблони прибой,
Где сад висит постройкой свайной
И держит небо пред собой.