Китайская Прачечная (Chinese Laundry) by Yury Kazarnovsky

Here in the half-darkness of a basement
more musty than melancholy,
more soiled than sorrow,
streams of dirty laundry flowed together,
like ailments towards laboratory doors.
Fallen on tablecloth,
a cream-colored cowboy shirt
lies like a leper in sticky jam,
and Li Yu Chan,
with his salivating pencil,
brings the bill
to the sinners and the redeemed.
He’ll tear their flaxen body to pieces.
A storm of shirt –
he’s their ruthless whip!
May the laundry sparkle
once again in its altered appearance!
In the cauldron of farfetched quantity
layers of clothing
toss and turn gravely,
dreams are boiled out of pillowcases,
and a shirt’s confession circles in the steam.
Kerchiefs swim,
cuddled up to them in fear,
socks with holes
are boiling,
and the bleach is laughing like a satyr
at the bed sheets’ sleepy bosom.
Then with a burn in each hair
the laundry is readied
for new torments,
to be beaten in a fever of cleaning
on the steep board of pain.
And another torture has been foretold:
Margo Ivanova –
Yu Chan’s wife,
durable to the touch and in character,
will iron the laundry at a most hellish pace.
Moaning, she bowed
the enormous, sinking suns
of her breasts
that dragged along like a mountain after the iron,
her breasts, that have been tried in labor and desire.
This wife is a delight,
and a child with slanting eyes sucks
a lollipop at the crossroads of the races.
The laundry has been laundered.
The bedbugs aren’t too big.
It’s time for Yu Chan to sleep at last.
He sleeps.
And a created whiteness,
born with difficulty from the sticky ooze,
descends to him in white-snowed dreams,
in the form of childhood, rice, and jasmine.
And the laundry’s snow whirls out of the dark,
out of the darkest of darks. And the first light, and image of purity,
gratefully kisses the parchment of his brow.

by Юрий Александрович Казарновский (Yury Alexandrovich Kazarnovsky)
a.k.a Юрий Алексеевич Казарновский
(1904 – 1960?)
translated by Bradley Jordan

.

Additional information: There is little information about Yuri Kazarnovsky online. Even his date of death, somehow, is uncertain it seems. His patronymic is Alexandrovich but apparently, for a long time, it was mistakenly believed to be Alekseevich – hence why sources might choose to forgo mentioning it.

He was born in Rostov-on-Don. As a student, he was a member of a subversive literary circle called Vremennik and was arrested by the Soviet authorities in 1926/1927. He spent the next four years (1928 to 1932) imprisoned in the Solovki prison camp. His poems of camp life were published in the OGPU-run prison journal “Solovetsky Islands“. He also worked on the construction of the White Sea-Baltic Canal. In 1936 he published his only book Stikhi (lit. ‘Poems’).

Soon after, in 1937, he was caught up in Stalin’s purges, and spent four years in the Kolyma gulag. (As this was between 1938-1942 he was there at the same time as Varlam Shalamov who had begun serving a five year sentence in 1937. I don’t think there is any suggestion they ever met during their sentences, if ever at all, but I note it because Shalamov’s work instantly comes to mind when hearing of Kolyma. There are others who wrote of their experiences in Kolyma but Shalamov’s Kolyma Tales is probably the best known account of the gulags there). Kazarnovsky was rehabilitated by the state in 1955 and is believed to have died in 1960.

It is speculated that he was one of the last people to have met the poet Osip Mandelstam, who died in the gulag in 1938. He also worked in the camp in Mariinsk, Siberia. According to Dmitry Likhachev (who may be the source of the inaccurate patronymic due to either mistake or misquotation) Mandelshtam‘s wife, Nadezhda, tried to extract information about her husband from Kazarnovsky but it was in vain. He spent his later years in poverty and addiction, in Tashkent and in Moscow, where he corresponded with a contemporary, the poet Ilya Selvinsky (1899–1968).

Little information about Kazarnovsky’s life has survived. After his work was published in an anthology of poetry by Ogoniok (1989), the scholar D. S. Likhachev stated that he had met the poet while both were incarcerated in the Solovki Gulag from the fall of 1928 to the fall of 1931. However, the Rostov newspaper Komsomolets reported in 1989 that Likhachev was mistaken. Relatives assert that Kazarnovsky was arrested in 1937 and rehabilitated in 1955. The compiler of this anthology met him briefly to express admiration for his only book, Stikhi (Poems) (1934). Kazarnovsky was surprised that anyone knew his poems and seemed distant, as if the hands of death were already embracing him. His poems are filled with stunning, fresh, unforgettable imagery.

Biographical information about Kazarnovsky, p.477, ‘Twentieth Century Russian Poetry’ (1993), compiled by Yevgeny Yevtushenko (ed. Albert C. Todd and Max Hayward) , published by Fourth Estate Limited by arrangement with Doubleday of Bantam Doubleday Dell Publishing Group Inc.

For anyone looking for more of Kazarnovsky‘s poems here are translations by Boris Dralyuk of The Stroll and The Tram.

Beneath is the original Russian version of the poem in Cyrillic.

Китайская Прачечная

Здесь в полумглу подвального жилья,
Душней тоски, заношенней, чем горе,
Стеклись потоки грязного белья,
Как недруги к дверям амбулатории.
Упав на скатерть, кремовый апаш
Лежит в проказе липкого варенья.
И Ли Ю-Чан. слюнявя карандаш,
Подводит счет грехам и искупленьям!
Льняное тело будет он терзать,
Гроза рубах, он беспощадный бич их:
Пускай белье сумеет засверкать
Опять в переиначенных обличьях!
В котле надуманной величины
Пласты белья ворочаются тяжко.
Из наволочек выкинет он сны.
И паром вьется исповедь рубашки.
Плывут платки, прижавшись в страхе к ним,
Кипят носки, заношены до дырок,
И заспанную груду простыни
Высмеивает щелок, как сатира.
Потом с ожогом в каждом волоске
Белье идет на новые мученья,
Чтоб на крутой и ранящей доске
Забиться в лихорадке очищенья.
Затем иная мука суждена:
Его погладит в самом адском такте
Марго Ивановна — Ю-Чанова жена —
Добротная на ощупь и характер.
На жаркий стол она, кряхтя, склонила
Бредущие горой за утюгом
Огромные закатные светила
Грудей, испытанных восторгом и трудом.
Жена отрадна и раскос сынишка,
На перекрестке рас сосущий леденец.
Белье бело, клопы крупны не слишком,
Пора уснуть Ю-Чану, наконец,
Он спит. И созданная белизна,
Рожденная трудом из липкой тины,
К нему исходит в белоснежных снах:
В обличьях детства, риса и жасмина.
И снег белья кружит из темноты.
Из темноты нестирано угарной.
И первый свет, как образ Чистоты,
Пергамент лба целует благодарно.

Август (August) by Boris Pasternak

As it promised without deception
the sun burst through early in the morning
with a slanting saffron strip
from the curtain to the divan.

It covered with a hot ochre
the neighbouring forest, the houses of the village,
my bed, the damp pillow
and the edge of the wall behind the book shelf.

I remembered why
the pillow was damp.
I dreamed that you came one after
the other through the forest to see me off.

You walked in a crowd, separately and in pairs,
suddenly somebody remembered that today
is the sixth of August Old Style,
the Transfiguration of the Lord.

Usually a light without a flame
comes out on that day from Mount Tabor,
and the autumn, clear as a sign,
rivets gazes to itself.

And you went through the thin, beggarly,
naked, trembling alder thicket
into the ginger-red cemetery copse
which glowed like a honey cake.

The imposing sky neighboured
the treetops that had fallen silent,
and the distance echoed and called with the long
drawn out voices of the cocks.

In the forest like a public land surveyor
death stood in the middle of the graveyard,
looking at my dead pale face
so as to dig a grave the right length.

Everyone physically sensed
a quiet voice close by.
It was my former prophetic voice
that resounded untouched by decay.

‘Farewell, azure of the Transfiguration,
and gold of the second Salvation.
Soften with a woman’s final caress
the bitterness of my fateful hour.

Farewell, years of hardship,
we will say farewell to the woman throwing
down a challenge to the abyss of humiliation!
I am your battlefield.

Farewell, spread out sweep of the wing,
free stubbornness of flight,
and the image of the world, presented in the word,
and creation, and miracle-working.’

By Бори́с Леони́дович Пастерна́к
(Boris Leonidovich Pasternak)
(1953)
from До́ктор Жива́го
(Doctor Zhivago)
translated by Richard McKane

Additional information: The poem is featured in the novel До́ктор Жива́го (Doctor Zhivago) as if written by it’s protagonist Yuri Zhivago.

The poem read by Александр Феклистов (Aleksandr Fleklistov).

Август

Как обещало, не обманывая,
Проникло солнце утром рано
Косою полосой шафрановою
От занавеси до дивана.

Оно покрыло жаркой охрою
Соседний лес, дома поселка,
Мою постель, подушку мокрую,
И край стены за книжной полкой.

Я вспомнил, по какому поводу
Слегка увлажнена подушка.
Мне снилось, что ко мне на проводы
Шли по лесу вы друг за дружкой.

Вы шли толпою, врозь и парами,
Вдруг кто-то вспомнил, что сегодня
Шестое августа по старому,
Преображение Господне.

Обыкновенно свет без пламени
Исходит в этот день с Фавора,
И осень, ясная, как знаменье,
К себе приковывает взоры.

И вы прошли сквозь мелкий, нищенский,
Нагой, трепещущий ольшаник
В имбирно-красный лес кладбищенский,
Горевший, как печатный пряник.

С притихшими его вершинами
Соседствовало небо важно,
И голосами петушиными
Перекликалась даль протяжно.

В лесу казенной землемершею
Стояла смерть среди погоста,
Смотря в лицо мое умершее,
Чтоб вырыть яму мне по росту.

Был всеми ощутим физически
Спокойный голос чей-то рядом.
То прежний голос мой провидческий
Звучал, не тронутый распадом:

«Прощай, лазурь преображенская
И золото второго Спаса
Смягчи последней лаской женскою
Мне горечь рокового часа.

Прощайте, годы безвременщины,
Простимся, бездне унижений
Бросающая вызов женщина!
Я – поле твоего сражения.

Прощай, размах крыла расправленный,
Полета вольное упорство,
И образ мира, в слове явленный,
И творчество, и чудотворство».

1953 г.

A 1954 recording of Boris Pasternak himself reading the poem.

Woman on Wheels by Mike Jenkins

Don’t look down on me!
I’m a remarkable invention:
half-vehicle and half-human!

Don’t joke about such things?
Well, what is there left?
God’s deserted me,
or I’ve ignored him…
whatever, it’s neither blame nor salvation.

Don’t look away or speak slowly,
I only grin stupidly
when I’ve taken too much gin.

Later, in the morning,
messages from my brain
jam in my throat.
My spine’s a street
I can only walk in sleep
or in those photos once placed
in a case too high to reach.

Running on smoke not steam,
I become the mechanic
as I take my leg from the cupboard
to put on as you would make-up.
I prefer to numb myself
in poison-clouds of my making,
rather than face a sun
shining like instruments of operation.

You think I’m not like you?
It’s true the world is full
of stairs and people climbing,
while I remain below
locked into pavement, gazing
as the building saunters away.
Yet I know some who are paralysed within,
so all they’ve achieved
becomes a throbbing, an ache
from a lost limb.

By Mike Jenkins
from A Dissident Voice

Весна (Spring) by Boris Pasternak

What hundreds of buds – gluey, blurry –
stuck on twigs like cigarette-butts!
April is kindled. The park sends out
a mood of maturity, woods shout back.

And the forest’s neck is tightly noosed
by feathered throats – a buffalo netted,
groaning the way a cathedral organ,
steel gladiator, groans in sonatas.

Poetry! Be a Greek sponge with suckers –
I’ll pull you down on the damp green
plank of a garden bench beneath
all this sticky foliage – grow

lush frills and enormous fringes,
drink clouds in, absorb ravines.
And, poetry, at night I’ll squeeze you out
to the health of thirsting paper.

.

by Бори́с Леони́дович Пастерна́к
(Boris Leonidovich Pasternak)
(1916)
from Over the Barriers
translated by Angela Livingstone

.

Additional information: Not to be confused with the other Spring poem by Pasternak from the collection Themes and Variations. This is an alternative translation to that of Jon Stallworthy and Peter France of the same poem. This translation only covers the first part of the poem but below is the full original version in Cyrillic.

.

Весна

1

Что почек, что клейких заплывших огарков
Налеплено к веткам! Затеплен
Апрель. Возмужалостью тянет из парка,
И реплики леса окрепли.

Лес стянут по горлу петлею пернатых
Гортаней, как буйвол арканом,
И стонет в сетях, как стенает в сонатах
Стальной гладиатор органа.

Поэзия! Греческой губкой в присосках
Будь ты, и меж зелени клейкой
Тебя б положил я на мокрую доску
Зеленой садовой скамейки.

Расти себе пышные брыжжи и фижмы,
Вбирай облака и овраги,
А ночью, поэзия, я тебя выжму
Во здравие жадной бумаги.

2

Весна! Не отлучайтесь
Сегодня в город. Стаями
По городу, как чайки,
Льды раскричались, таючи.

Земля, земля волнуется,
И катятся, как волны,
Чернеющие улицы,-
Им, ветреницам, холодно.

По ним плывут, как спички,
Сгорая и захлебываясь,
Сады и электрички,-
Им, ветреницам, холодно.

От кружки плывут, как спички,
Сгорая и захлебываясь,
Сады и электрички,-
Им, ветреницам, холодно.

От кружки синевы со льдом,
От пены буревестников
Вам дурно станет. Впрочем, дом
Кругом затоплен песнью.

И бросьте размышлять о тех,
Кто выехал рыбачить.
По городу гуляет грех
И ходят слезы падших.

3

Разве только грязь видна вам,
А не скачет таль в глазах?
Не играет по канавам –
Словно в яблоках рысак?

Разве только птицы цедят,
В синем небе щебеча,
Ледяной лимон обеден
Сквозь соломину луча?

Оглянись, и ты увидишь
До зари, весь день, везде,
С головой Москва, как Китеж,-
В светло-голубой воде.

Отчего прозрачны крыши
И хрустальны колера?
Как камыш, кирпич колыша,
Дни несутся в вечера.

Город, как болото, топок,
Струпья снега на счету,
И февраль горит, как хлопок,
Захлебнувшийся в спирту.

Белым пламенем измучив
Зоркость чердаков, в косом
Переплете птиц и сучьев –
Воздух гол и невесом.

В эти дни теряешь имя,
Толпы лиц сшибают с ног.
Знай, твоя подруга с ними,
Но и ты не одинок.

Сосны (Pine Trees) by Boris Pasternak

In grass, among wild balsam,
Dog-dasies and lilies, we lie,
Our arms thrown back behind us,
Our faces turned to the sky.

The grass in the pine-wood ride
Is impenetrably thick.
We look at each other and shift
A shoulder-blade or a cheek.

And there, for a time immortal,
We are numbered among the trees
And liberated from aches,
Disease, and the last disease.

With deliberate monotony,
Like blue oil from green eaves,
The sky pours down on the ground,
Dappling and staining our sleeves.

We share the repose of the pines
To the ant’s accompaniment,
Inhaling the soporific
Incense-and-lemon scent.

So fiercely the fiery trunks
Leap up against the blue,
And under our resting heads
So long our hands rest too,

So broad our field of vision,
So docile all things on all sides,
That somewhere beyond the trunks
I imagine the surge of tides.

There waves are higher than branches,
And collapsing against the shore
They hurl down a hail of shrimps
From the ocean’s turbulent floor.

And at evening, the sunset floats
On corks behind a trawler
And, shimmering with fish oil
And amber mist, grows smaller.

Twilight descends and slowly
The moon hides all trace of day
Beneath the black magic of water,
Beneath the white magic of spray.

And waves grow louder and higher
And the crowd at the floating café
Surrounds the pillar whose poster
Is a blur from far away.

.

by Бори́с Леони́дович Пастерна́к

(Boris Leonidovich Pasternak)

from On Early Trains

(1941)

translated by Jon Stallworthy and Peter France

A recital of the poem in Russian. Read by E. Pasternak

Beneath is the original Russian version of the poem written in Cyrillic.

Сосны

В траве, меж диких бальзаминов,
Ромашек и лесных купав,
Лежим мы, руки запрокинув
И к небу головы задрав.

Трава на просеке сосновой
Непроходима и густа.
Мы переглянемся и снова
Меняем позы и места.

И вот, бессмертные на время,
Мы к лику сосен причтены
И от болезней, эпидемий
И смерти освобождены.

С намеренным однообразьем,
Как мазь, густая синева
Ложится зайчиками наземь
И пачкает нам рукава.

Мы делим отдых краснолесья,
Под копошенье мураша
Сосновою снотворной смесью
Лимона с ладаном дыша.

И так неистовы на синем
Разбеги огненных стволов,
И мы так долго рук не вынем
Из-под заломленных голов,

И столько широты во взоре,
И так покорны все извне,
Что где-то за стволами море
Мерещится все время мне.

Там волны выше этих веток
И, сваливаясь с валуна,
Обрушивают град креветок
Со взбаламученного дна.

А вечерами за буксиром
На пробках тянется заря
И отливает рыбьим жиром
И мглистой дымкой янтаря.

Смеркается, и постепенно
Луна хоронит все следы
Под белой магией пены
И черной магией воды.

А волны все шумней и выше,
И публика на поплавке
Толпится у столба с афишей,
Неразличимой вдалеке.