Февраль. Достать чернил и плакать! (February. Get ink and weep!) by Boris Pasternak

 February. Get ink and weep!
Burst into sobs – to write and write
of February, while thundering slush
burns like black spring.

For half a rouble hire a cab,
ride through chimes and the wheel's cry
to where the drenching rain is black,
louder than tears or ink -

where like thousands of charred pears
rooks will come tearing out of trees
straight into puddles, an avalanche,
dry grief to the ground of eyes.

Beneath it – blackening spots of thaw,
and all the wind is holed by shouts,
and poems – the randomer the truer -
take form, as sobs burst out.


By Бори́с Леони́дович Пастерна́к
(Boris Leonidovich Pasternak)
(1913)
translated by Angela Livingstone

An alternate to Jon Stallworthy and Peter France’s translation of the poem ‘It’s February. Weeping take ink!‘ provided elsewhere on this site. The Original doesn’t have a specific title and is usually referred to by it’s first line, as is the case with many untitled poems, but my source for this translation titled it as ‘February’. Also of note this translation gives the date as 1913 but my research of Russian sources all agree to it being published, or at least written, in 1912. The discrepancy may be due to the date it was initially published in a collection of poetry or journal possibly.

A recital of the Russian version read by Sergei Yursky (a Russian actor who died on 8th February this year sadly) set to music by Chopin:

The original Russian Cyrillic version of the poem:

 Февраль. Достать чернил и плакать!
Писать о феврале навзрыд,
Пока грохочущая слякоть
Весною черною горит.

Достать пролетку. За шесть гривен,
Чрез благовест, чрез клик колес,
Перенестись туда, где ливень
Еще шумней чернил и слез.

Где, как обугленные груши,
С деревьев тысячи грачей
Сорвутся в лужи и обрушат
Сухую грусть на дно очей.

Под ней проталины чернеют,
И ветер криками изрыт,
И чем случайней, тем вернее
Слагаются стихи навзрыд.
Advertisements

Плачущий Сад (Weeping Garden) by Boris Pasternak

 Dreadful! It drips and it listens -
whether it's all alone in the world
crushing a twig like lace at the window,
or is someone watching?

Palpable, though, is the pressure
of porous earth's taut swellings,
and far off, audible as in August,
midnight ripens in fields.

No, no sound, no witness,
Convincing there's no one there,
back it goes to its game of rolling
down roofs and across gutters.

I'll lift it up to my lips and listen -
whether I'm all alone in the world,
ready to burst out in sobs if I need to,
or is someone watching?

Silence. Not a leaf moving.
No dot of light, just weird
gulps and splashings about in slippers,
the lulls full of sighs and tears.


By Бори́с Леони́дович Пастерна́к (Boris Leonidovich Pasternak)
(1917)
translated by Angela Livingstone

A recital of the poem in Russian:

Below is the poem in it’s original Russian cyrillic form:

 
Ужасный! — Капнет и вслушается,
Все он ли один на свете
Мнет ветку в окне, как кружевце,
Или есть свидетель.

Но давится внятно от тягости
Отеков — земля ноздревая,
И слышно: далеко, как в августе,
Полуночь в полях назревает.

Ни звука. И нет соглядатаев.
В пустынности удостоверясь,
Берется за старое — скатывается
По кровле, за желоб и через.

К губам поднесу и прислушаюсь,
Все я ли один на свете, —
Готовый навзрыд при случае, —
Или есть свидетель.

Но тишь. И листок не шелохнется.
Ни признака зги, кроме жутких
Глотков и плескания в шлепанцах
И вздохов и слез в промежутке.

Стрижи (Swifts) by Boris Pasternak

 At twilight the swifts have no way
Of stemming the cool blue cascade.
It bursts from clamouring throats,
A torrent that cannot be stayed.

At twilight the swifts have no way
Of holding back, high overhead,
Their clarion shouting: Oh, triumph,
Look, look, how the earth has fled!

As steam billows up from a kettle,
The furious stream hisses by -
Look, look – there's no room for the earth
Between the ravine and the sky.

By Бори́с Леони́дович Пастерна́к
(Boris Leonidovich Pasternak)
from Поверх барьеров (Over the Barriers)
(1916)
translated by Jon Stallworthy and Peter France

The poem, in Russian, set to music by La Luna with some elements of repition from the album ‘Серебряный Сад’ (Silver Garden).

The original Russian Cyrillic version of the poem.

 Стрижи

Нет сил никаких у вечерних стрижей
Сдержать голубую прохладу.
Она прорвалась из горластых грудей
И льется, и нет с нею сладу.
И нет у вечерних стрижей ничего,
Что б там, наверху, задержало
Витийственный возглас их: о, торжество,
Смотрите, земля убежала!
Как белым ключом закипая в котле,
Уходит бранчливая влага, -
Смотрите, смотрите — нет места земле
От края небес до оврага.

Хмель (Hops) by Boris Pasternak

 Beneath the willow, wound round with ivy,
We take cover from the worst
Of the storm, with a greatcoat round
Our shoulders and my hands around your waist.

I've got it wrong. That isn't ivy
Entwined in the bushes round
The wood, but hops. You intoxicate me!
Let's spread the greatcoat on the ground.


By Бори́с Леони́дович Пастерна́к
(Boris Leonidovich Pasternak)
(1953)
translated by Jon Stallworthy and Peter France

This poem, along with a number of others, was featured in Pasternak’s novel Doctor Zhivago.

Here is a recital of the poem in Russian.

The original Russian version of the poem in Cyrillic text.

 Хмель

Под ракитой, обвитой плющем,
От ненастья мы ищем защиты.
Наши плечи покрыты плащем,
Вкруг тебя мои руки обвиты.

Я ошибся. Кусты этих чащ
Не плющем перевиты, а хмелем.
Ну, так лучше давай этот плащ
В ширину под собою расстелим.

Боярыня Морозова (Boyarynya Morozova) [Excerpt] by Varlam Shalamov

Not love, but rabid fury, has led
God's servant to the truth. Her pride
is justified - first high-born lady
to seek a convict's fate.

Gripping her Old Believer's cross
tight as a whip between her hands,
she thunders out her final curses;
the sleigh slips out of sight.

So this is how God's saints are born...
Her hate more ardent than her love,
she runs dry fingers through her dry,
already frost-chilled hair.


by Варлам Тихонович Шаламов (Varlam Tikhonovich Shalamov)
(1950)
translated by Robert Chandler

The poem refers to Feodosia Prokopiyevna Morozova (Russian: Феодо́сия Проко́пьевна Моро́зова) (21 May 1632 – 1 December 1675) was one of the best-known partisans of the Old Believer movement. She was perceived as a martyr after she was arrested and died in prison.

She became a household name after being discussed by important Russian writers and depicted by Vasily Surikov. She was also taken as a heroine by some radical groups, who saw her as a symbol of resistance to state power. The People’s Will revolutionary movement promoted her, and her virtues were praised by writers of the Soviet era such as Anna Akhmatova, Varlam Shalamov and Fazil Iskander, who “symbolically enlisted her in their own causes of resistance”.

Below is the full Russian version in Cyrillic.

 Боярыня Морозова

Попрощаться с сонною Москвою
Женщина выходит на крыльцо.
Бердыши тюремного конвоя
Отражают хмурое лицо.

И широким знаменьем двуперстным
Осеняет шапки и платки.
Впереди – несчитанные версты,
И снега – светлы и глубоки.

Перед ней склоняются иконы,
Люди – перед силой прямоты
Неземной – земные бьют поклоны
И рисуют в воздухе кресты.

С той землей она не будет в мире,
Первая из русских героинь,
Знатная начетчица Псалтыри,
Сторож исторических руин.

Возвышаясь над толпой порабощенной,
Далеко и сказочно видна,
Непрощающей и непрощеной
Покидает торжище она.

Это – веку новому на диво
Показала крепость старина,
Чтобы верил даже юродивый
В то, за что умрет она.

Не любовь, а бешеная ярость
Водит к правде Божию рабу.
Ей гордиться – первой из боярынь
Встретить арестантскую судьбу.

Точно бич, раскольничье распятье
В разъяренных стиснуто руках,
И гремят последние проклятья
С удаляющегося возка.

Так вот и рождаются святые,
Ненавидя жарче, чем любя,
Ледяные волосы сухие
Пальцами сухими теребя.

Пауль Клее (Paul Klee) by Arseny Tarkovsky

Over the meadows, beyond the mountains,
there once lived a painter called Klee,
and he sat on his own on a path
with various bright-coloured crayons.

He drew rectangles and he drew hooks,
an imp in a light-blue shirt,
Africa, stars, a child on a platform,
wild beasts where Sky meets Earth.

He never intended his sketches
to be like passport photos,
with people, horses, cities and lakes
standing up straight like robots.

He wanted these lines and these spots
to converse with one another
as clearly as cicadas in summer,
but then one morning a feather

materialized as he sketched.
A wing, the crown of ahead -
the Angel of Death. It was time
for Klee to part from his friends

and his Muse. He did.He died.
Can anything be more cruel?
Though had Paul Klee been any less wise,
his angel might have touched us all

and we too, along with the artist,
might have left the world behind
while that angel shook up our bones,
but – what help would that have been?

Me, I'd much rather walk through a gallery
than lie in some sad cemetery.
I like to loiter with friends by paintings -
yellow-blue wildlings, follies most serious.


by Арсений Александрович Тарковский
(Arseny Alexandrovich Tarkovsky)
(1957)
translated by Robert Chandler

Arseny was the father of the famous and highly influential film director Andrei Tarkovsky. His poetry was often quoted in his son’s films.

Paul Klee (18 December 1879 – 29 June 1940) was a Swiss German artist. His highly individual style was influenced by movements in art that included Expressionism, Cubism, and Surrealism. Klee was a natural draftsman who experimented with and eventually deeply explored color theory, writing about it extensively; his lectures Writings on Form and Design Theory (Schriften zur Form und Gestaltungslehre), published in English as the Paul Klee Notebooks, are held to be as important for modern art as Leonardo da Vinci’s A Treatise on Painting for the Renaissance. He and his colleague, Russian painter Wassily Kandinsky, both taught at the Bauhaus school of art, design and architecture. His works reflect his dry humor and his sometimes childlike perspective, his personal moods and beliefs, and his musicality.

Here is a reading of the poem in Russian set to music featuring one of Klee’s artworks.

Beneath is the original Russian version of the poem.

Пауль Клее

Жил да был художник Пауль Клее
Где-то за горами, над лугами.
Он сидел себе один в аллее
С разноцветными карандашами,

Рисовал квадраты и крючочки,
Африку, ребенка на перроне,
Дьяволенка в голубой сорочке,
Звезды и зверей на небосклоне.

Не хотел он, чтоб его рисунки
Были честным паспортом природы,
Где послушно строятся по струнке
Люди, кони, города и воды.

Он хотел, чтоб линии и пятна,
Как кузнечики в июльском звоне,
Говорили слитно и понятно.
И однажды утром на картоне

Проступили крылышко и темя:
Ангел смерти стал обозначаться.
Понял Клее, что настало время
С Музой и знакомыми прощаться.

Попрощался и скончался Клее.
Ничего не может быть печальней.
Если б Клее был немного злее,
Ангел смерти был бы натуральней.

И тогда с художником все вместе
Мы бы тоже сгинули со света,
Порастряс бы ангел наши кости.
Но скажите мне: на что нам это?

На погосте хуже, чем в музее,
Где порой слоняются живые,
И висят рядком картины Клее -
Голубые, желтые, блажные…

14-ое ДЕКАБРЯ 1825 (14 December 1825) [Excerpt] by Fyodor Tyutchev

O sacrifice to reckless thought,
it seems you must have hoped
your scanty blood had power enough
to melt the eternal Pole.
A puff of smoke, a silent flicker
upon the age-old ice -
and then a breath of iron winter
extinguished every trace.


by Фёдор Иванович Тютчев
(Fyodor Ivanovich Tyutchev)
(14 December, 1825)
translated by Robert Chandler

Fun fact: Counted amongst the admirers of Tyutchev’s works were Dostoevsky and Tolstoy along with Nekrasov and Fet. Then later Osip Mandelstam who, in a passage approved of by Shalamov, believed that a Russian poet should not have copy of Tyutchev in his personal library – he should know all of Tyutchev off by heart.

A video of the full poem being recited in Russian.

The full original Russian Cyrillic version:

14-ое ДЕКАБРЯ 1825

Декабристам

Вас развратило Самовластье,
И меч его вас поразил,—
И в неподкупном беспристрастье
Сейприговор Закон скрепил.
Народ, чуждаясь вероломства,
Поносит ваши имена —
Иваша память от потомства,
Как труп вземле, схоронена.

О жертвы мысли безрассудной,
Вы уповали, можетбыть,
Что станет вашей крови скудной,
Чтобвечный полюс растопить!
Едва, дымясь,она сверкнула,
На вековой громаде льдов,
Зима железная дохнула —
И неосталось и следов.