Гроза моментальная навек (Storm, Instantaneous Forever) by Boris Pasternak

Then summer took leave of the platform
and waiting room. Raising his cap,
the storm at night for souvenir
took snap after dazzling snap.

The lilac darkened. And the storm
came bounding in from the meadows
with a sheaf of lightning flashes
to light the office windows.

And when malicious delight ran
down corrugated iron in torrents,
and like charcoal on a drawing
the downpour crashed against the fence,

the avalanche of consciousness began
to glimmer: light, it seemed, would soon
food even those corners of reason
where now it is bright as noon.


by Бори́с Леони́дович Пастерна́к
(Boris Leonidovich Pasternak)
(1919)
translated by Jon Stallworthy and Peter France
Pasternak’s poem recited by Sergei Yursky

Below is the original version of the poem in Cyrillic.

А затем прощалось лето
С полустанком. Снявши шапку,
Сто слепящих фотографий
Ночью снял на память гром.

Меркла кисть сирени. B это
Время он, нарвав охапку
Молний, с поля ими трафил
Озарить управский дом.

И когда по кровле зданья
Разлилась волна злорадства
И, как уголь по рисунку,
Грянул ливень всем плетнем,

Стал мигать обвал сознанья:
Вот, казалось, озарятся
Даже те углы рассудка,
Где теперь светло, как днем!
Advertisements

Июль (July) by Boris Pasternak

A phantom roams through the house.
There are footsteps in upstairs rooms.
All day, shades flit through the attic.
Through the house a goblin roams.

He loafs about, gets in the way,
He interferes and causes trouble,
Creeps up to the bed in a dressing gown,
And pulls the cloth off the table.

He does not wipe his feet at the door,
But whirls in with the draft, unseen,
And hurls the curtain to the ceiling
Like a prima ballerina.


Who can this irritating oaf,
This ghost, this phantom be?
Of course, it is our summer guest,
Our visitor on the spree.

For all his little holiday
We let him have the whole house.
July with his tempestuous air
Has rented rooms from us.

July, who brings in thistledown
And burs that cling to his clothes;
July, who treats all windows as doors,
And sprinkles his talk with oaths.

Untidy urchin of the steppe,
Smelling of lime-trees, grass and rye,
Beet-tops, and fragrant fennel,
Meadowsweet breath of July.


by Бори́с Леони́дович Пастерна́к
(Boris Leonidovich Pasternak)
(1956)
from Когда разгуляется
(When The Weather Clears)
translated by Jon Stallworthy and Peter France
Pasternak’s poem ‘July’ recited in it’s original Russian form by Irina Saglay

Beneath is the original Russian Cyrillic version of the poem.

По дому бродит привиденье.
Весь день шаги над головой.
На чердаке мелькают тени.
По дому бродит домовой.

Везде болтается некстати,
Мешается во все дела,
В халате крадется к кровати,
Срывает скатерть со стола.

Ног у порога не обтерши,
Вбегает в вихре сквозняка
И с занавеской, как с танцоршей,
Взвивается до потолка.

Кто этот баловник-невежа
И этот призрак и двойник?
Да это наш жилец приезжий,
Наш летний дачник-отпускник.

На весь его недолгий роздых
Мы целый дом ему сдаем.
Июль с грозой, июльский воздух
Снял комнаты у нас внаем.

Июль, таскающий в одёже
Пух одуванчиков, лопух,
Июль, домой сквозь окна вхожий,
Всё громко говорящий вслух.

Степной нечесаный растрепа,
Пропахший липой и травой,
Ботвой и запахом укропа,
Июльский воздух луговой.

‘Как бронзовой золой жаровень’ (‘The sleepy garden scatters beetles’) by Boris Pasternak

The sleepy garden scatters beetles
Like bronze cinders from braziers.
Level with me and with my candle
There hangs a flowering universe.

As if into a new religion
I cross the threshold of this night,
Where the grey decaying poplar
Has veiled the moon's bright edge from sight,

Where the orchard surf whispers of apples,
Where the pond is an opened secret,
Where the garden hangs, as if on piles,
And holds the sky in front of it.


by Бори́с Леони́дович Пастерна́к
(Boris Leonidovich Pasternak)
(1912 or 1913 depending on which source is cited)
translated by Jon Stallworthy and Peter France

Below is a recital of the poem in it’s original Russian:

Recital of the poem in Russian

Below is the poem in it’s original Russian cyrillic form:

Как бронзовой золой жаровень,
Жуками сыплет сонный сад.
Со мной, с моей свечою вровень
Миры расцветшие висят.

И, как в неслыханную веру,
Я в эту ночь перехожу,
Где тополь обветшало-серый
Завесил лунную межу.

Где пруд - как явленная тайна,
Где шепчет яблони прибой,
Где сад висит постройкой свайной
И держит небо пред собой.

‘Разрывы круглых бухт, и хрящ, и синева’ a.k.a. ‘Breaks in round bays, and shingle, and blue’ by Osip Mandelstam

Breaks in round bays, and shingle, and blue,
and a slow sail continued by a cloud -
I hardly knew you; I've been torn from you:
longer than organ fugues – the sea's bitter grasses,
fake tresses – and their long lie stinks,
my head swims with iron tenderness,
the rust gnaws bit by bit the sloping bank...
On what new sands does my head sink?
You, guttural Urals, broad-shouldered Volga lands,
or this dead-flat plain – here are all my rights,
and, full-lunged, gotta go on breathing them.


by Осип Эмильевич Мандельштам
(Osip Emilyevich Mandelshtam.)
His surname is commonly latinised as Mandelstam)
(4 February 1937)
translated by Andrew Davis

Below is the original Russian Cyrillic version:

Разрывы круглых бухт, и хрящ, и синева,
И парус медленный, что облаком продолжен,-
Я с вами разлучен, вас оценив едва:
Длинней органных фуг - горька морей трава,
Ложноволосая,- и пахнет долгой ложью,
Железной нежностью хмелеет голова,
И ржавчина чуть-чуть отлогий берег гложет...
Что ж мне под голову другой песок подложен?
Ты, горловой Урал, плечистое Поволжье
Иль этот ровный край - вот все мои права,
И полной грудью их вдыхать еще я должен.

Additional information:

The Volga (Во́лга) is the longest river in Europe with a catchment area of 1,350,000 square kilometres. It is also Europe’s largest river in terms of discharge and drainage basin. The river flows through central Russia and into the Caspian Sea, and is widely regarded as the national river of Russia. Eleven of the twenty largest cities of Russia, including the capital, Moscow, are located in the Volga’s drainage basin. Some of the largest reservoirs in the world are located along the Volga.

The river has a symbolic meaning in Russian culture and is often referred to as Волга-матушка Volga-Matushka (Mother Volga) in Russian literature and folklore.

The Ural Mountains ( Ура́льские го́ры), or simply the Urals, are a mountain range that runs approximately from north to south through western Russia, from the coast of the Arctic Ocean to the Ural River and northwestern Kazakhstan. The mountain range forms part of the conventional boundary between the continents of Europe and Asia. Vaygach Island and the islands of Novaya Zemlya form a further continuation of the chain to the north into the Arctic Ocean.

The Urals have been viewed by Russians as a “treasure box” of mineral resources, which were the basis for its extensive industrial development. In addition to iron and copper the Urals were a source of gold, malachite, alexandrite, and other gems such as those used by the court jeweller Fabergé. As Russians in other regions gather mushrooms or berries, Uralians gather mineral specimens and gems. Dmitry Mamin-Sibiryak (1852–1912) Pavel Bazhov (1879–1950), as well as Aleksey Ivanov and Olga Slavnikova, post-Soviet writers, have written of the region.

The region served as a military stronghold during Peter the Great’s Great Northern War with Sweden, during Stalin’s rule when the Magnitogorsk Metallurgical Complex was built and Russian industry relocated to the Urals during the Nazi advance at the beginning of World War II, and as the center of the Soviet nuclear industry during the Cold War. Extreme levels of air, water, and radiological contamination and pollution by industrial wastes resulted. Population exodus resulted, and economic depression at the time of the collapse of the Soviet Union, but in post-Soviet times additional mineral exploration, particularly in the northern Urals, has been productive and the region has attracted industrial investment.

Весна (Spring) by Boris Pasternak

Spring, I come in from the street, where the poplar is shaken,
Where distance is frightened, the house afraid it will fall,
Where the air is blue as the laundry bag
Of a patient released from hospital.

Where evening is empty, an unfinished tale
Left in the air by a star with no sequel,
Bewildering thousands of noisy eyes,
Expressionless, unfathomable.

by Бори́с Леони́дович Пастерна́к
(Boris Leonidovich Pasternak)
(1918)
from Темы и вариации (Themes and Variations)
translated by Jon Stallworthy and Peter France

Below is the original Russian Cyrillic version of the poem.

Весна, я с улицы, где тополь удивлен,
Где даль пугается, где дом упасть боится,
Где воздух синь, как узелок с бельем
У выписавшегося из больницы.

Где вечер пуст, как прерванный рассказ,
Оставленный звездой без продолженья
К недоуменью тысяч шумных глаз,
Бездонных и лишенных выраженья.

Additional information: This should not be confused with the other Весна (Spring) poem by Boris Pasternak from the collection Over the Barriers.

Весна (Spring) by Boris Pasternak

How many sticky buds, how many candle-ends
Are glued to the branches now! April
Is lit. The wind from the park reeks of puberty
And the woods are more blatant still.

A tight loop of feathered throats holds the wood's windpipe
Lassoed like a steer, and it groans
In nets as the gladiatorial organ
Steel-throated sonatas intones.

Now, Poetry, be a Greek sponge with suckers
And let the green succulence drench
You, under the trees on the sodden wood
Of a green-mottled garden bench.

Grow sumptuous flounces and furbelows,
Suck clouds and gullies in hour by hour,
And, Poetry, tonight I'll squeeze you out
To make the thirsty paper flower.

by Бори́с Леони́дович Пастерна́к
(Boris Leonidovich Pasternak)
(1916)
from Over the Barriers
translated by Jon Stallworthy and Peter France

This translation only covers the first part of the poem but below is the full original version in Cyrillic.

Весна


1

Что почек, что клейких заплывших огарков
Налеплено к веткам! Затеплен
Апрель. Возмужалостью тянет из парка,
И реплики леса окрепли.

Лес стянут по горлу петлею пернатых
Гортаней, как буйвол арканом,
И стонет в сетях, как стенает в сонатах
Стальной гладиатор органа.

Поэзия! Греческой губкой в присосках
Будь ты, и меж зелени клейкой
Тебя б положил я на мокрую доску
Зеленой садовой скамейки.

Расти себе пышные брыжжи и фижмы,
Вбирай облака и овраги,
А ночью, поэзия, я тебя выжму
Во здравие жадной бумаги.

2

Весна! Не отлучайтесь
Сегодня в город. Стаями
По городу, как чайки,
Льды раскричались, таючи.

Земля, земля волнуется,
И катятся, как волны,
Чернеющие улицы,-
Им, ветреницам, холодно.

По ним плывут, как спички,
Сгорая и захлебываясь,
Сады и электрички,-
Им, ветреницам, холодно.

От кружки плывут, как спички,
Сгорая и захлебываясь,
Сады и электрички,-
Им, ветреницам, холодно.

От кружки синевы со льдом,
От пены буревестников
Вам дурно станет. Впрочем, дом
Кругом затоплен песнью.

И бросьте размышлять о тех,
Кто выехал рыбачить.
По городу гуляет грех
И ходят слезы падших.

3

Разве только грязь видна вам,
А не скачет таль в глазах?
Не играет по канавам -
Словно в яблоках рысак?

Разве только птицы цедят,
В синем небе щебеча,
Ледяной лимон обеден
Сквозь соломину луча?

Оглянись, и ты увидишь
До зари, весь день, везде,
С головой Москва, как Китеж,-
В светло-голубой воде.

Отчего прозрачны крыши
И хрустальны колера?
Как камыш, кирпич колыша,
Дни несутся в вечера.

Город, как болото, топок,
Струпья снега на счету,
И февраль горит, как хлопок,
Захлебнувшийся в спирту.

Белым пламенем измучив
Зоркость чердаков, в косом
Переплете птиц и сучьев -
Воздух гол и невесом.

В эти дни теряешь имя,
Толпы лиц сшибают с ног.
Знай, твоя подруга с ними,
Но и ты не одинок.

Additional information: Not to be confused with the other Spring poem by Pasternak from the collection Themes and Variations.

Внутри горы бездействует кумир… (Deep in the mountain the idol rests) by Osip Mandelstam

Deep in the mountain the idol rests
in sweet repose, infinite and blest,
the fat of necklaces dripping from his neck
protects his dreams of flood tide and of slack.

As a boy, he buddied with a peacock,
they gave him rainbow of India to eat
and milk in a pink clay dish,
and didn't stint the cochineal.

Bone put to bed, locked in a knot,
shoulders, arms and knees made flesh,
he smiles with his own dead-silent lips,
thinks with his bone, feels with his brow,
and struggles to recall his human countenance...


by Осип Эмильевич Мандельштам (Osip Emilyevich Mandelshtam.)
His surname is commonly latinised as Mandelstam)
from the first of the Voronezh Notebooks
(10-26 December 1936)
translated by Andrew Davis

Interesting information: The poem recounts certain Buddhist imagery, such as the peacock, from accounts of the life of Siddhartha Gautama a.k.a. Gautama Buddha.The female of the cochineal insect species is crushed to make red pigment for food colouring amongst other uses.

Beneath is the original Russian Cyrillic verison of the poem. I couldn’t find a recital of it on Youtube but feel free to add one in the comments please if you know of one:

Внутри горы бездействует кумир…  

Внутри горы бездействует кумир
В покоях бережных, безбрежных и счастливых,
А с шеи каплет ожерелий жир,
Оберегая сна приливы и отливы.

Когда он мальчик был и с ним играл павлин,
Его индийской радугой кормили,
Давали молока из розоватых глин
И не жалели кошенили.

Кость усыпленная завязана узлом,
Очеловечены колени, руки, плечи,
Он улыбается своим тишайшим ртом,
Он мыслит костию и чувствует челом
И вспомнить силится свой облик человечий.