Весна (Spring) by Boris Pasternak

How many sticky buds, how many candle-ends
Are glued to the branches now! April
Is lit. The wind from the park reeks of puberty
And the woods are more blatant still.

A tight loop of feathered throats holds the wood's windpipe
Lassoed like a steer, and it groans
In nets as the gladiatorial organ
Steel-throated sonatas intones.

Now, Poetry, be a Greek sponge with suckers
And let the green succulence drench
You, under the trees on the sodden wood
Of a green-mottled garden bench.

Grow sumptuous flounces and furbelows,
Suck clouds and gullies in hour by hour,
And, Poetry, tonight I'll squeeze you out
To make the thirsty paper flower.

by Бори́с Леони́дович Пастерна́к
(Boris Leonidovich Pasternak)
(1916)
from Over the Barriers
translated by Jon Stallworthy and Peter France

This translation only covers the first part of the poem but below is the full original version in Cyrillic.

Весна


1

Что почек, что клейких заплывших огарков
Налеплено к веткам! Затеплен
Апрель. Возмужалостью тянет из парка,
И реплики леса окрепли.

Лес стянут по горлу петлею пернатых
Гортаней, как буйвол арканом,
И стонет в сетях, как стенает в сонатах
Стальной гладиатор органа.

Поэзия! Греческой губкой в присосках
Будь ты, и меж зелени клейкой
Тебя б положил я на мокрую доску
Зеленой садовой скамейки.

Расти себе пышные брыжжи и фижмы,
Вбирай облака и овраги,
А ночью, поэзия, я тебя выжму
Во здравие жадной бумаги.

2

Весна! Не отлучайтесь
Сегодня в город. Стаями
По городу, как чайки,
Льды раскричались, таючи.

Земля, земля волнуется,
И катятся, как волны,
Чернеющие улицы,-
Им, ветреницам, холодно.

По ним плывут, как спички,
Сгорая и захлебываясь,
Сады и электрички,-
Им, ветреницам, холодно.

От кружки плывут, как спички,
Сгорая и захлебываясь,
Сады и электрички,-
Им, ветреницам, холодно.

От кружки синевы со льдом,
От пены буревестников
Вам дурно станет. Впрочем, дом
Кругом затоплен песнью.

И бросьте размышлять о тех,
Кто выехал рыбачить.
По городу гуляет грех
И ходят слезы падших.

3

Разве только грязь видна вам,
А не скачет таль в глазах?
Не играет по канавам -
Словно в яблоках рысак?

Разве только птицы цедят,
В синем небе щебеча,
Ледяной лимон обеден
Сквозь соломину луча?

Оглянись, и ты увидишь
До зари, весь день, везде,
С головой Москва, как Китеж,-
В светло-голубой воде.

Отчего прозрачны крыши
И хрустальны колера?
Как камыш, кирпич колыша,
Дни несутся в вечера.

Город, как болото, топок,
Струпья снега на счету,
И февраль горит, как хлопок,
Захлебнувшийся в спирту.

Белым пламенем измучив
Зоркость чердаков, в косом
Переплете птиц и сучьев -
Воздух гол и невесом.

В эти дни теряешь имя,
Толпы лиц сшибают с ног.
Знай, твоя подруга с ними,
Но и ты не одинок.
Advertisements

Внутри горы бездействует кумир… (Deep in the mountain the idol rests) by Osip Mandelstam

Deep in the mountain the idol rests
in sweet repose, infinite and blest,
the fat of necklaces dripping from his neck
protects his dreams of flood tide and of slack.

As a boy, he buddied with a peacock,
they gave him rainbow of India to eat
and milk in a pink clay dish,
and didn't stint the cochineal.

Bone put to bed, locked in a knot,
shoulders, arms and knees made flesh,
he smiles with his own dead-silent lips,
thinks with his bone, feels with his brow,
and struggles to recall his human countenance...


by Осип Эмильевич Мандельштам (Osip Emilyevich Mandelshtam.)
His surname is commonly latinised as Mandelstam)
from the first of the Voronezh Notebooks
(10-26 December 1936)
translated by Andrew Davis

Interesting information: The poem recounts certain Buddhist imagery, such as the peacock, from accounts of the life of Siddhartha Gautama a.k.a. Gautama Buddha.The female of the cochineal insect species is crushed to make red pigment for food colouring amongst other uses.

Beneath is the original Russian Cyrillic verison of the poem. I couldn’t find a recital of it on Youtube but feel free to add one in the comments please if you know of one:

Внутри горы бездействует кумир…  

Внутри горы бездействует кумир
В покоях бережных, безбрежных и счастливых,
А с шеи каплет ожерелий жир,
Оберегая сна приливы и отливы.

Когда он мальчик был и с ним играл павлин,
Его индийской радугой кормили,
Давали молока из розоватых глин
И не жалели кошенили.

Кость усыпленная завязана узлом,
Очеловечены колени, руки, плечи,
Он улыбается своим тишайшим ртом,
Он мыслит костию и чувствует челом
И вспомнить силится свой облик человечий.

Мой щегол, я голову закину (Goldfinch, friend, I’ll cock my head) by Osip Mandelstam

Goldfinch, friend, I'll cock my head -
let's check the world out, just me and you:
this winter's day pricks like chaff;
does it sting your eyes too?

Boat-tailed, feathers yellow-black,
sopped in colour beneath your beak,
do you get, you goldfinch you,
just how you flaunt it?

What's he thinking, little airhead? -
white and yellow, black and red!
Both eyes check both ways – both! -
will check no more – he's bolted!


by Осип Эмильевич Мандельштам (Osip Emilyevich Mandelshtam.) His surname is commonly latinised as Mandelstam)
(9-27 December 1936)
translated by Andrew Davis
A recital of the poem by Mikhail Kozakov
The original Russian Cyrillic version of the poem


Мой щегол, я голову закину —
Поглядим на мир вдвоем:
Зимний день, колючий, как мякина,
Так ли жестк в зрачке твоем?

Хвостик лодкой, перья черно-желты,
Ниже клюва в краску влит,
Сознаешь ли — до чего щегол ты,
До чего ты щегловит?

Что за воздух у него в надлобье —
Черн и красен, желт и бел!
В обе стороны он в оба смотрит — в обе!—
Не посмотрит — улетел!

Extra information: The RSPB website has information, a bird identifying ‘questionnaire’ if you’ve seen any you don’t recognise, sound clips of bird calls, videos and more about goldfinches and many other species of birds. It might be an interesting distraction if you haven’t looked at it before.

The image of a goldfinch or starling is a repeated motif in the poetry of Mandelstam. (if you can’t read Russian then just put the text of the linked page, or it’s page address, into GoogleTranslate which gives a surprisingly eloquent translation).

Бог (God) by Boris Slutsky

 Once we all used to abide
together with God, side by side,
He didn't dwell in the sky,
we'd see him from time to time
alive, on the mausoleum.
He was much more clever and evil
than that other God, the old one,
known to the world as Jehovah,
whom he overthrew with a crash
and reduced to a heap of ash,
then subsequently restored
and recruited to serve the cause.
For once we all used to abide
together with God, side by side.

One day as I wandered around in
the Arbat, I met God on parade
with five limousines and surrounded
by guards wearing mousy grey
overcoats, hunched in dread.
It was early and late – overhead
the grey light of morning was showing
as he grazed with his cruel, all-knowing
eyes through the hearts of men,
unmasking deviants and traitors.

For we lived in an era when
God himself was our neighbour.


by Борис Абрамович Слуцкий (Boris Abramovich Slutsky)
(1955)
translated by Stephen Capus
A recital of the poem in Russian by Alla Demidova (from 1:11 onwards after she briefly introduces it).

Here is the poem in the original Cyrillic Russian.

 Бог


Мы все ходили под богом.
У бога под самым боком.
Он жил не в небесной дали,
Его иногда видали
Живого. На мавзолее.
Он был умнее и злее
Того — иного, другого,
По имени Иегова,
Которого он низринул,
Извел, пережег на уголь,
А после из бездны вынул
И дал ему стол и угол.

Мы все ходили под богом.
У бога под самым боком.
Однажды я шел Арбатом.
Бог ехал в пяти машинах.
От страха почти горбата,
В своих пальтишках мышиных
Рядом дрожала охрана.
Было поздно и рано.
Серело. Брезжило утро.
Он глянул жестоко, мудро
Своим всевидящим оком,
Всепроницающим взглядом.

Мы все ходили под богом.
С богом почти что рядом.

Additional information: Slutsky was an atheist but he didn’t forget his Jewish cultural roots regarding not only Yiddish but also the Hebrew he had learned as a child which remained important to him even if only as deeply felt absences. This poem can be read as Slutsky reflecting on how the cult of persona arose in the Soviet era. Communist iconography of Lenin replaced Imperial Russia’s religious iconography in the day to day lives of Russian citizens in Moscow’s historical Arbat street and the surrounding area. Then he reflects, in the second part of the poem, how imagery of Stalin eventually replaced Lenin’s image and he was even worse than him.

Февраль. Достать чернил и плакать! (February. Get ink and weep!) by Boris Pasternak

 February. Get ink and weep!
Burst into sobs – to write and write
of February, while thundering slush
burns like black spring.

For half a rouble hire a cab,
ride through chimes and the wheel's cry
to where the drenching rain is black,
louder than tears or ink -

where like thousands of charred pears
rooks will come tearing out of trees
straight into puddles, an avalanche,
dry grief to the ground of eyes.

Beneath it – blackening spots of thaw,
and all the wind is holed by shouts,
and poems – the randomer the truer -
take form, as sobs burst out.


By Бори́с Леони́дович Пастерна́к
(Boris Leonidovich Pasternak)
(1913)
translated by Angela Livingstone

An alternate to Jon Stallworthy and Peter France’s translation of the poem ‘It’s February. Weeping take ink!‘ provided elsewhere on this site. The Original doesn’t have a specific title and is usually referred to by it’s first line, as is the case with many untitled poems, but my source for this translation titled it as ‘February’. Also of note this translation gives the date as 1913 but my research of Russian sources all agree to it being published, or at least written, in 1912. The discrepancy may be due to the date it was initially published in a collection of poetry or journal possibly.

A recital of the Russian version read by Sergei Yursky (a Russian actor who died on 8th February this year sadly) set to music by Chopin:

The original Russian Cyrillic version of the poem:

 Февраль. Достать чернил и плакать!
Писать о феврале навзрыд,
Пока грохочущая слякоть
Весною черною горит.

Достать пролетку. За шесть гривен,
Чрез благовест, чрез клик колес,
Перенестись туда, где ливень
Еще шумней чернил и слез.

Где, как обугленные груши,
С деревьев тысячи грачей
Сорвутся в лужи и обрушат
Сухую грусть на дно очей.

Под ней проталины чернеют,
И ветер криками изрыт,
И чем случайней, тем вернее
Слагаются стихи навзрыд.

Плачущий Сад (Weeping Garden) by Boris Pasternak

 Dreadful! It drips and it listens -
whether it's all alone in the world
crushing a twig like lace at the window,
or is someone watching?

Palpable, though, is the pressure
of porous earth's taut swellings,
and far off, audible as in August,
midnight ripens in fields.

No, no sound, no witness,
Convincing there's no one there,
back it goes to its game of rolling
down roofs and across gutters.

I'll lift it up to my lips and listen -
whether I'm all alone in the world,
ready to burst out in sobs if I need to,
or is someone watching?

Silence. Not a leaf moving.
No dot of light, just weird
gulps and splashings about in slippers,
the lulls full of sighs and tears.


By Бори́с Леони́дович Пастерна́к (Boris Leonidovich Pasternak)
(1917)
translated by Angela Livingstone

A recital of the poem in Russian:

Below is the poem in it’s original Russian cyrillic form:

 
Ужасный! — Капнет и вслушается,
Все он ли один на свете
Мнет ветку в окне, как кружевце,
Или есть свидетель.

Но давится внятно от тягости
Отеков — земля ноздревая,
И слышно: далеко, как в августе,
Полуночь в полях назревает.

Ни звука. И нет соглядатаев.
В пустынности удостоверясь,
Берется за старое — скатывается
По кровле, за желоб и через.

К губам поднесу и прислушаюсь,
Все я ли один на свете, —
Готовый навзрыд при случае, —
Или есть свидетель.

Но тишь. И листок не шелохнется.
Ни признака зги, кроме жутких
Глотков и плескания в шлепанцах
И вздохов и слез в промежутке.

Стрижи (Swifts) by Boris Pasternak

 At twilight the swifts have no way
Of stemming the cool blue cascade.
It bursts from clamouring throats,
A torrent that cannot be stayed.

At twilight the swifts have no way
Of holding back, high overhead,
Their clarion shouting: Oh, triumph,
Look, look, how the earth has fled!

As steam billows up from a kettle,
The furious stream hisses by -
Look, look – there's no room for the earth
Between the ravine and the sky.

By Бори́с Леони́дович Пастерна́к
(Boris Leonidovich Pasternak)
from Поверх барьеров (Over the Barriers)
(1916)
translated by Jon Stallworthy and Peter France

The poem, in Russian, set to music by La Luna with some elements of repition from the album ‘Серебряный Сад’ (Silver Garden).

The original Russian Cyrillic version of the poem.

 Стрижи

Нет сил никаких у вечерних стрижей
Сдержать голубую прохладу.
Она прорвалась из горластых грудей
И льется, и нет с нею сладу.
И нет у вечерних стрижей ничего,
Что б там, наверху, задержало
Витийственный возглас их: о, торжество,
Смотрите, земля убежала!
Как белым ключом закипая в котле,
Уходит бранчливая влага, -
Смотрите, смотрите — нет места земле
От края небес до оврага.